Книга Тамбовский волк, страница 111 – Виктория Рогозина

Девушка приоткрыла глаза, лицо её побелело. Губы дрогнули.

— Колено… — прошептала она. — По-моему, я им хорошо приложилась…

Макар замер. Его взгляд скользнул вниз — тонкая ткань спортивных брюк на колене была расползшейся, в ткани застряли мелкие крошки стекла, а само колено уже наливалось синевой. Он посмотрел вокруг — на полу сверкали осколки, и холодный весенний воздух тянул сквозняком от разбитого окна.

— Не шевелись, слышишь? — Он сорвал с себя толстовку и осторожно, насколько мог, накрыл ею девушку, заслоняя от ветра. — Сейчас, подожди. Сейчас разберёмся. Только не двигайся.

— Избиение, говоришь? — хрипло пробормотала она, приподнимая уголок губ. — Началось с самих себя…

— Тсс… — Макар коснулся её щеки. Его пальцы были холодные, но в них сквозила такая тревога, что Полина всё поняла и без слов.

— Прости… — прошептала она.

Он только покачал головой.

— Только не закрывай глаза, ладно? Сейчас всё будет.

И в его голосе звучала такая уверенность, такая ярость, направленная не на неё, не на Артёма, а на мир, что позволил этому случиться, что Полина снова закрыла глаза — но не от боли, а потому что знала: теперь он рядом, но…

Больничный коридор был белым и неестественно тихим. Время будто застыло в вязком воздухе, насыщенном запахом антисептиков и чем-то металлическим — кровью, быть может, или страхом. Макар сидел на жёстком пластиковом стуле, с расцарапанной рукой, перевязанной наспех фельдшером. Больно почти не было, но жгло — не столько рана, сколько злость на самого себя.

Полина была за дверью кабинета. Он слышал её приглушённое: «Ай…», и сердце болезненно дёргалось каждый раз. Словно иголкой — глубоко, невыносимо. Он знал, что ей накладывают швы. Несколько, всего лишь. Пустяки. А ему казалось, что разрывают плоть, только не её колено — а его грудную клетку изнутри.

Сколько раз они бывали в травматологии? Он не мог вспомнить точно. Детство их, общее и спутанное, всегда сопровождалось ушибами, царапинами, перевязками и тревожным голосом дежурного врача. Тогда всё казалось легким — разбил коленку, рассмеялись, замотали, побежали дальше. Полина вечно что-то себе ломала или ушибала. Он смеялся, дразнил, называл её неуклюжей — «Балерина без сцены». А она? Она только плотно сжимала губы и упрямо держалась. Сейчас он знал — тогда она не просто падала. Она сражалась. С ним, со страхом, с собой. Он был груб, иногда жесток, а она… выпрямлялась после каждого удара, словно камыш, согнутый бурей, но не сломанный.

А сегодня всё было по-другому. Сегодня это была не игра, не случайный синяк. Сегодня они упали вместе. Неуклюже, глупо, нелепо. Но вместе. И теперь он снова в коридоре. Снова чувствует себя виноватым. Только теперь больнее.

Дверь кабинета открылась со скрипом. Он поднял голову.

Полина вышла, опираясь на стену. На правом колене — свежая повязка, и чуть выше выглядывали аккуратные нитки швов. Она хромала, лицо было бледным, губы сжаты. Но глаза — те самые, золотисто-карие, упрямые — глянули на него и чуть смягчились.

Макар встал. Молча. Просто подошёл и подставил плечо. Не спросил, не улыбнулся, не бросил дежурной шутки. Только обнял одной рукой, придержал, словно всё это было самым естественным делом в мире.

Она чуть наклонилась к нему — усталая, измученная, но живая. Живая. И это было главным. Он достал телефон, не отрываясь от неё взглядом, и вызвал такси.