Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 87 – Алексей Хренов

Начало марта 1938 года. Восточно-Китайское море, между портами Нагасаки и Шанхай.

Эсминец «Сараюки», спущенный на воду десять лет назад, стараниями командира и команды находился в идеальном состоянии и всё ещё мог считаться гордость Императорского флота. Он вышел из бухты Нагасаки, осторожно прибавив ход, словно и сам ещё прислушивался к звукам недавнего бедствия. Взрыв, сотрясший порт позавчера, экипаж наблюдал издали — корабль тогда находился в ближнем дозоре и болтался в море на расстоянии пяти миль от берега. Оттуда всё выглядело как огромный огненный гриб над холмами и низкий гул, от которого задрожали стекла рубки.

Повезло, — думал командир эсминца «кайгун шиза» Кобаяси, чьё звание в русской классификации скорее бы соответствовало капитан-лейтенанту.

Они не стояли в гавани, не дышали гарью, не таскали на носилках обгоревших людей, да и начальственное внимание, налетевшее на трагедию, как огромная стая чёрных ворон, свалилось не на их палубу.

Теперь же, приняв вечером на борт группу офицеров морской разведки, они получили приказ срочно доставить их в Шанхай. Общение с разведчиками само по себе не сулило неприятностей, и по сравнению с тем, что творилось в Нагасаки, это выглядело почти отдыхом.

Корабль споро шёл в темноте, взрезая форштевенем ночную воду. Машины гудели ровно, над палубой пахло морской солью, ветер сносил дым за корму, на вахте мерцали огоньки сигнальных фонарей.

Курс — прямо на Шанхай.

Начало марта 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

Ху Яо сидел, втянув голову в плечи, и чувствовал себя так, словно его только что публично оплевали. Он честно сделал всё, как полагалось. Услышал разговор в штабе — донёс. Отметил, что основную массу истребителей перебрасывают в Наньчан, а значит и временная столица, и аэродром в Ханькоу почти без прикрытия остаются. Даже видел своими глазами, как они уходили в воздух клином, оставляя за собой дымные полосы.

Он не соврал. Он сообщил, что видел. Он доложил вовремя.

А потом оказалось, что истребители вовсе не ушли — они прятались в засаде. Где-то в полях, на запасных площадках. И когда японские бомбардировщики зашли на город, воздух вдруг взорвался от рёва моторов и трассирующих линий. Завязалась такая драка, что небо потемнело от огня. Японцы потеряли с десяток машин.

Теперь резидент, наверняка получивший изрядную дыню в зад от начальства, срывался на нём. Кричал так, словно Ху Яо был не офицером, а дворовым мальчишкой, пойманным за подглядыванием в женской бане. Слова били как плети: «Идиот! Лгун! Предатель!»

И самое поганое — денег ему не дали. Ни йены. За донесение, за его «верную службу» — пусто. Ни монеты, ни даже серебряного доллара. Будто он даром тут горбатился, шёл на риск, сливал сведения. Он вышел из комнаты, как оплёванный, и в карманах звенела только пустота.

И ещё в глубине души холодком росло другое чувство — русские. Это они. Только русские могли так обставить дело, что всё выглядело как предательство. Они явно знали, что информация утечёт. Может, даже специально организовали.

Ху Яо сжал кулаки. Внутри поднималась злость — на резидента, на японцев, на русских, которые его явно подставили, и больше всего на себя. Потому что теперь он выглядел не только дураком и неудачником, но ещё и нищим дураком.