Книга 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция, страница 6 – Алексей Хренов

И вот дошли они до заветной таблички No Smoking. Сморчок вдруг как будто подобрел, удовлетворённо кивнул. Капитан немедленно достал сигары, раскурили, заговорили за бизнес, за море, за жизнь и за то, что жизнь вообще — вещь дорогая.

Но, как выяснилось, жизнь сморчка оказалась сильно дороже, чем представлялось принимающей стороне.

Видя такое безответственное поведение встречающих к его собственному благосостоянию, сморчок резко снова оживился, ткнул сухим пальцем в пожарный щит и продиктовал, как в протокол, уже без улыбки:

На пожарном щите обнаружена лопата неустановленного образца.

— Штык не окрашен;

— На штыке присутствуют пятна ржавчины;

— Форма штыка не соответствует;

— Крепление штыка разболтано и не соответствует;

— Длина черенка не соответствует установленным требованиям;

— Черенок не окрашен;

— Поверхность черенка представляет опасность для использования;

— Навершие черенка…

Старпом выслушивал это молча. Потом так же молча снял злосчастную лопату со щита, шагнул к борту и без всяких эмоций отправил её за борт — в тёплые, но беспощадные воды гавани. После чего спокойно повернулся к проверяющему и произнёс:

— Пиши, жадный хорёк. Нет одной лопаты.

Лёха медленно сунул сигару обратно в пачку, так и не закурив, и посмотрел на пустое место на щите с уважением: иногда отсутствие предмета — самая надёжная его форма.

* * *

Штормовой дождь стих, остался только мягкий, ленивый тропический шорох. Он устроился в тени шлюпки, под навесом, где ветер выдувал жар и давал хоть немного прохлады. Из рубки хорошо были слышны голоса — кто-то из офицеров устроился неподалёку наверху. Судя по эмоциям, распитие рома перешло в следующую стадию интоксикации организмов.

Разбрызганный смех старпома был узнаваем сразу.

— Ты правда отпустишь этого русского? — спросил он, уже слегка заплетаясь, но всё ещё довольно бодро. — Ну этого… как его… из австралийского центра задницы. Он же пашет на тебя, как чёрт.

Капитан булькнул чем-то, выдержал паузу и хмыкнул. Судя по тому, как звякнула бутылка о палубу, наливал себе он уже не в первый раз.

— Ты посмотри на меня, — ответил он тоном человека, которого жизнь обучила цинизму лучше любого университета. — Я похож на того, кто отпускает золотые яйца в свободный полёт⁈

Октябрь 1938 года. Каюта капитана парохода «Блю Баттерфляй», Юго-Восточная Азия.

Шторм давно стих, но палуба всё ещё покачивалась — будто море никак не могло решить, прощать ли этот старый пароход или подождать следующей шалости капитана.

Капитанская каюта была тесна, как его же совесть, и пахла табаком, застарелой вонью и дешёвым ромом. Капитан и старпом сидели друг напротив друга за узким столом под дрожащей лампой и по традиции принимали внутрь прекрасный антисептик — для души и тела. Чтобы хоть как-то дышать, иллюминатор распахнули на всю ширь, а вентилятор на стенке пытался изобразить движение воздуха, хотя его старания превращались скорее только в лишние децибелы.

— Ты правда отпустишь этого русского? — спросил старпом. Язык у него уже заметно подрагивал, но сама душа всё ещё держалась прямо, как верёвка на бакштаге. — Ну этого… как его… лопатоносца. Пашет ведь как чёрт.

Капитан скосил глаз, покрутил бутылку и налил себе ровно столько, чтобы не обмануть ожиданий зрителей, если бы они вдруг нашлись.