Книга 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция, страница 10 – Алексей Хренов

Хватит сказать, что добрался он хотя и изрядно помятым, но живым — а это уже само по себе чудо, достойное отдельной главы.

Лоснящийся представитель под вывеской Immigration Officer с видом человека, которому выдали власть, но забыли объяснить, что к ней прилагаются обязанности, пролистал паспорт Лёхи, брезгливо поджал губы и лениво поинтересовался, где тот шлялся в последнее время.

Соответствие фото его устроило. Это был редкий случай, когда реальность наконец выглядела хуже официального документа.

— Добро пожаловать… на карантин, — сообщил таможенник тоном человека, который дарит другому новую жизнь, щедро вложив в неё две недели полного отсутствия свободы.

И тут Лёха понял, что попался.

Ему сбрили его шикарные волнистые волосы, заставили отмыться в местном душе, затем обрызгали вонючейшим раствором — из прибора, предназначенном одновременно для очищения тела и унижения духа. Следом его осмотрел врач, выдав жуткие полосатые штаны и рубаху, в которых он выглядел как беглый клоун из киевского цирка. После чего его торжественно упаковали в барак.

На две недели.

Делать там было решительно нечего. Лёха занялся самообразованием:

Он до блеска отточил карточные навыки, денег ни у кого не было и играли на щелбаны. Откуда взялась засаленная колода он даже не поинтересовался. Лёха изучил коллекцию самой грязной австралийской брани и даже попытался внести свой вклад в местную лингвистику, переведя парочку выражений своего первого командира Гены Зелен…ковского.

Эффект был сокрушительный.

— Ну ты даёшь, Кокс! — хором объявили ошарашенные соседи. — Капитан у вас был просто зверь! Как ты выжил!

Помимо лингвистической практики Лёха регулярно занимался спортом на свежем воздухе — просто потому, что делать больше было решительно нечего. Под навесом стояли старая перекладина, брусья и скамья для пресса, кем-то оставленные давным-давно и, вероятно, забытые как ненужные.

Лёха же взял их в работу так усердно, что инвентарь будто ожил: перекладина заскрипела, брусья встрепенулись, а скамья смирилась с судьбой. Через пару дней у барака появился вид, словно здесь поселился тихий, но настойчивый физкультурник.

Спал он исправно. Ел — три раза в день по расписанию.

А воровать у него было нечего: бдительные австралийские блюстители порядка обчистили его ещё на входе, причём с таким усердием, что даже трусы признали за предмет роскоши и изъяли «на хранение».

Когда карантин благополучно выплюнул его обратно в мир, у Лёхи в кармане оставалось ничтожно мало денег по местным меркам — настолько мало, что даже кенгуру посмотрел бы на него с жалостью, если бы умел сопереживать.

Но он был жив, у него был паспорт, и впереди — целая Австралия, откуда наверняка ходил транспорт в его Союз.

А человеку вроде Лёхи этого более чем достаточно, чтобы неприятности начали бояться его первыми.

В порту Дарвина над Лёхой снова посмеялись добродушно, но громко — так смеются над человеком, который спрашивает, где тут ближайший поезд, в городе без железной дороги.

— Уехать отсюда? В Европу? Сейчас? — чиновник аж просиял. — Молодой человек, вы откуда? Коннунурры? О мой бог… Простите. Для вас мы, конечно, центр мира, но уж поверьте: все крокодилы давно ушли из порта, а за ними — последние редкие пароходы. Крокодилы теперь прячутся по окраинам и в море, только и ждут, когда вы решите пойти искупаться, так что лучше сперва купите билет.