Книга Оревуар, Париж!, страница 22 – Алексей Хренов

Де Голль слушал, сжимая трубку так, будто мог передать через неё вес своих слов.

— Если мы сейчас не ударим всем, что есть, — сказал он напоследок, — потом бить будет уже некуда. Они уйдут к морю и отрежут наши и британские лучшие силы.

Он положил трубку и на секунду задержал руку, будто надеялся, что аппарат передумает и зазвонит сам. Но телефон молчал. А значит, оставалось одно — держаться тем, что было, и выжимать из этого максимальное.

На второй день надежда стала тяжелее. Немцы быстро начали отвечать. Подтянули пехоту, выставили противотанковые орудия, включили авиацию уже не эпизодами, а организованной массой. Танки шли вперёд не в пустоту, а в плотное, продуманное сопротивление. Потери росли. Машины останавливались не только от попаданий — металл уставал вместе с людьми.

А на третий день иллюзий не осталось.

Танки напоролись на «восемьдесят восьмые».

Де Голль понял это почти сразу. По характеру потерь. По тому, как тяжёлые B1 bis, ещё вчера державшие попадания немецких «колотушек», теперь загорались с первого выстрела. По дистанции, с которой их отстреливали, и по холодной, спокойной точности огня. Восемьдесят восемь миллиметров — зенитки, поставленные на прямую наводку, — вынесли французскую надежду на победу. Немцы вытащили на стол очень дорогие игрушки, всё, что у них было, и сыграли этой картой без суеты и без ошибок.

17 мая 1940 года. Сельские дороги где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.

Вирджиния — американская корреспондентка во Франции — сидела на капоте своего маленького кабриолета, голубого «Пежо», и плакала. Тридцать… нет, одёрнула она себя, до августа ещё далеко. Двадцать девять. Она размазывала слёзы по щекам, не замечая, как вместе с ними размазывает грязь и моторное масло, оставляя на лице забавные, почти боевые полосы.

Родившись в далёком американском Вермонте, у самой канадской границы, она с детства знала, кем станет. Не женой, не украшением гостиной и не примечанием к чьей-то биографии — журналисткой. Известной. Настоящей. И популярной!

Колонки о моде, любви и обществе появились почти сразу, словно сами нашли её. Они были лёгкими, остроумными, имели успех — и именно поэтому очень скоро начали душить. Слишком много шёлка, слишком много улыбок и слишком мало жизни.

Военная Европа манила её сильнее любых праздничных мероприятий и светских салонов. Там история происходила не на страницах, а вживую — громко, грязно и без разрешения. И она поехала. Она помчалась.

Испания стала первой — шумной и радостной, жестокой и двуличной, где она умудрилась побывать по обе стороны фронта. Чехословакия — уже треснувшая изнутри. Немецкие колонны техники на дорогах, марширующие солдаты, аккуратные флаги на зданиях и лица чехов, которые понимали, что всё уже решено.

С ней даже случилась ледяная Финляндия и большевистская Россия во время Зимней войны, где мороз резал кожу до крови и выжимал слёзы из глаз.

Маленькая синяя машина умерла не сразу. Сначала она закашлялась, как простуженный курильщик, потом дёрнулась ещё раз и, выбрав перекрёсток между двумя плотными живыми изгородями, окончательно сдалась.

— Прекрасно, — сказала Ви в пустоту.

Дорога была узкая, пыльная, зажатая между зеленью так плотно, будто кто-то специально не хотел, чтобы по ней ездили. Ни домов, ни людей, ни даже нормального горизонта — только зелёные стены и небо сверху.