Книга Бездна и росток, страница 139 – Dee Wild

То появляясь, то пропадая, робкий свет мерцал в окне башенки, венчавшей дом с массивным крыльцом и верандой при входе. Рядом с башенкой торчала кирпичная труба, окна первого этажа были зарешёчены и закрыты изнутри чем-то очень плотным – ни единой щёлочки не было, ни одной дырочки, – так что дом производил впечатление нежилого.

Я поднялась. Не отрывая взгляда от окошка на третьем этаже, пересекла улицу по диагонали, в сторону крыльца. Каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом, и на середине моего пути свет в башенке погас. За стеклом мелькнула чёрная тень, и серым полотном окно загородила занавеска. Меня заметили. В доме уже знали – я чувствовала кожей чей-то напряжённый взгляд. Впрочем, меня могли принять за мертвеца и затаиться, как наверняка уже делали многократно. Меня беспокоило лишь одно – только бы по мне не стали стрелять…

Вот и крыльцо – высокое, основательное. Дом – крепость из красного кирпича. На оградке стояли цветочные клумбы – земля была совсем сухая, разноцветные увядшие лепестки скукожились, как сгоревшие мотыльки, и уже вот-вот собирались опадать. В углу, под вьюном стояла деревянная скамья. Посреди крыльца возвышалась мощная стальная дверь с глазком, а узкие витражные окошки по бокам были забраны сантиметровыми решётками.

Сделав глубокий вдох, я постучала костяшками мехапротеза по двери. Звук был звонкий, хорошо слышный и снаружи, и внутри.

Тишина. Такая густая, что в ушах начинало звенеть. И сквозь этот звон я почти слышала чьё-то частое дыхание за дверью.

Ещё пара ударов – вновь безответных…

Постояв у двери, я отошла и присела на ступеньки, и тут же прошедший опустошительный день дал о себе знать – заныли все мышцы тела – плеч, живота, бёдер, шеи. Подкатило голодное изнеможение.

— Пожалуйста, уходите, — раздался приглушённый голос на чистейшем русском языке.

Детский. Девичий. И после паузы, ровным, без дрожи тоном она добавила:

— Или я позову папу. У него есть ружьё.

— Я не могу, мне некуда идти, — честно ответила я. Чуть помедлила и попросила: — Да, позови родителей, пожалуйста.

В ответ – молчание. Девочка не ушла. Она стояла за дверью и водила тонкими пальчиками по кожаной обивке – вверх-вниз, вверх-вниз…

Откуда я это знала? Скрип кожи, едва слышный сквозь сталь… Я почти слышала его, почти чувствовала, а воображение дорисовывало картину.

— Ты одна в доме? — спросила я, и вновь молчание было мне ответом.

Минуты тянулись, как смола. Арденум постепенно переползал с одной стороны улицы на другую, а я легла на спину, на доски, подложив под голову руку, и прислушивалась к пустоте внутри. Мысли окончательно разбежались, оставив после себя лишь свинцовую усталость в пустой голове.

— Вы хороший человек? — тихо спросил голос из-за двери, и я поперхнулась от неожиданности. — Вы русская, но папа сказал – открывать дверь можно только хорошим людям.

Прокашлявшись, я замерла и вслушалась в окружающий мир – где-то в кустах трещал сверчок. Только сейчас, отвлёкшись от биения собственного сердца, я это заметила.

— Я не знаю, — сказала я наконец. — Откровенно говоря, я совершила ужасно много плохих поступков… Я не могу сказать, что я хороший человек. О таких вещах можно судить только со стороны.

«Со стороны я выгляжу монстром», — подумала я. — «С холодным железом вместо тёплого тела, за версту воняющая смертью, с одной пулей на весь мир… Для этой девочки я могу быть единственным шансом – или смертельной угрозой. И от моего следующего слова зависит, какая из этих двух правд станет реальностью».