Книга Пиролиз, страница 100 – Dee Wild

— Что же это такое, — горестно протянула Изабелла. — Мой бедный-бедный муж… Он так переживает за неё, места себе не находит. Он ведь думал, что его сын продолжит семейные традиции, но Игнасио служба оказалась совсем неинтересна. Софи стала лучиком света в тёмном царстве, но вот ведь как получилось…

— У всех своя правда, — ответила я, не зная, что сказать.

Посидела немного, набираясь смелости, затем наконец собралась с духом, встала из-за стола, тихо открыла дверь на террасу и вышла в прохладный поздний вечер.

Генерал стоял ко мне спиной, взирая вниз, на расстилавшийся под террасой склон холма. Чуть дальше суша обрывалась отвесной скалой, разверзая бескрайнюю водную гладь, усыпанную бледными лунными бликами. На горизонте, прикрывая собой море, недвижимо стояли огромные сизые стены кучевых облаков.

Я подошла ближе, но не на шаг — на полшага. Я готова была взять на себя всё. Готова к тому, что он прогонит меня, накричит или даже ударит — мне даже хотелось этого, ведь каждый его удар или злое слово не достигнут Софи, обойдут её стороной. Однако генерал молча стоял, словно не замечая меня — вторые сутки он носил в себе эту горечь, с которой никак не мог смириться.

— В ваших словах есть доля правды, — сказала я. Голос был чужой, ровный, будто кто-то толкнул меня в спину и заставил говорить. — Она действительно ушла ради меня, так что это я во всём виновата.

«Но не в том, что вы думаете. В том, что не смогла умереть вовремя, и теперь мне приходится жить чужой жизнью».

Он не повернулся. Смотрел вдаль, где скала обрывалась в воду, как будто сама земля устала держать этот город и решила свалить его в море.

— Я столько сил положил… — Северино Толедо тяжело вздохнул. — Чтобы она не повторила чужих ошибок. А она… Выбрала это.

*Это*. Я услышала, как звучит это слово в его горле — будто камень, который он не может ни выплюнуть, ни проглотить.

— Но и жизнь за неё вы прожить не сможете, — сказала я. — А если сможете — то это будет уже не её жизнь, а ваша, потраченная на страх…

— Они совершают ошибки, — горестно прорычал он. — У них нет того опыта, что есть у старших. Мы даём его, преподносим на блюдечке с голубой каёмочкой, но они отказываются его перенимать, выбрасывают на помойку!

— А что может быть доходчивее собственного ожога? Я обожглась. И всё равно тянусь к огню, потому что мне холодно.

— Я не знаю… Я не знаю, кто ты, и знать не хочу. Я лишь хочу быть уверенным, что с моей дочерью всё будет хорошо. Но я не могу быть в этом уверен.

Пауза. В ней пахло солью и старым вином. Офицер отпил из бокала, поставил его на парапет и понурил голову. Я не могла найти правильных слов, они все казались мне неподходящими.

— Знаете, — наконец произнесла я. — У меня не осталось ничего, кроме неё. И я принимаю её такой, какая она есть, потому что другой Софии у меня не будет. И у вас тоже не будет. И отца у неё не будет другого, кроме вас.

Он взглянул на меня потухшим взором, а потом вновь уставился вдаль и сказал:

— И ей, и тебе нужен мужчина, потому что без мужчины женщина перестаёт дарить жизнь.

— Мы и не собирались дарить жизнь, — сорвалось у меня, и от этих слов в горле встал ком. «Мы собираемся её отнимать», — думала я. — «У тех, кто её не заслуживает. Что бы ни было между нами, оно не для созидания, а для войны. Для того, чтобы не сойти в ума в окопе».