Книга Фамильяр и ночница, страница 80 – Людмила Семенова

— Тише, — спокойно, почти благодушно произнес колдун, ставя лампу на пол. Затем приоткрыл дверцу и толкнул корзину в клетку. Существо, больше похожее на движущуюся мумию, нежели на человека, осторожно принюхалось и бросилось к остаткам. Яростно двигая челюстями, оно размазывало по телу рыбью кровь и слизь, грызло кости и давилось. Вскоре корзина опустела и пленник требовательно завыл.

— Ладно, заслуживаешь, — сказал Бураков и поднес ему бутылку с водой. Существо быстро вылакало ее и уставилось на колдуна, но тот больше ничего не дал, — поить пленника стоило лишь раз в сутки. Вода была обработана чарами, поэтому существо не могло умереть от жажды, но подолгу мучилось, и именно его страданиями питались неживые фамильяры Буракова. Колдун время от времени их менял, и в основном это были попрошайки, подобранные в самой бедной окрестности.

Покончив с рутиной, Бураков отправился в другое помещение, где хранил эссенции и смешивал зелья, там же была содержались самые ценные манускрипты. Он одернул себя: пора взять себя в руки, пока Силви спит — хватит уже ей летать по ночам и добавлять ему головной боли.

Впрочем, вскоре голове стало уже не до супруги. Из лаборатории слышались подозрительные шорохи и звуки капающей на пол жидкости. Почти бегом ворвавшись туда, он увидел, что половина склянок и колб разбита, а драгоценные растворы растеклись по полу огромной лужей.

— Что это за шутки… — прошептал остолбеневший Бураков. Кровь прилила к щекам, ярость закипала внутри, в глазах совсем потемнело. Лишь немного опомнившись, он зажег лампу и увидел склонившуюся над лужей коренастую женщину с платком на голове. Та неспешно подняла на него блестящие серые глаза и расплылась в ухмылке.

— Ты еще кто такая? Кто позволял тебе войти сюда? — крикнул колдун.

— А меня Есения зовут, достопочтенный голова, — промолвила незваная гостья. — Я тот дом берегу, где ты живешь, от тебя же самого. И прислуге не даю зачахнуть, и твоей жене помогаю. Только теперь-то дни твои сочтены, колдун, вместе с городом! И мы не желаем, чтоб твои снадобья уцелели, кому-то потом достались и снова отравляли людям жизнь.

— Ты что болтаешь, гнусная нелюдь? — прошипел Бураков. — Это твои дни сочтены после такой выходки! Как ты вообще смогла вылезти из своей берлоги?

— А ты не знал, что домовые способны покидать жилище? Особенно когда воздух уже тревогой пропитан! Горе-колдун ты, Глеб Демьянович, раз такие прописные истины тебе неведомы! Я у тебя по-всякому надолго не задержусь.

Есения широко улыбнулась, подышала на ближайшую к ней банку с раствором ульники и та осветилась изнутри красноватым оттенком. По жидкости пошли пузырьки, она забурлила и вспенилась, затем послышался треск и банка лопнула по швам. Большие осколки едва не задели Буракова, те, что поменьше, разлетелись по полу, а раствор взметнулся алым фонтаном.

— Ох зря ты так, мелкая дрянь, домовая крыса… — тихо сказал Бураков и раньше, чем Есения успела опомниться, выхватил из-под сюртука ритуальный нож, который всегда носил с собой в одиноких походах. Его необычайно острое лезвие было закалено кровью нежити и особыми чарами, поэтому даже простая рана могла погубить нелюдя.

Мужчина, словно подросток, быстро перемахнул через лужу, вонзил нож домовихе в горло, и та даже не успела крикнуть. Выдохнув последний раз, она осела на пол, в вязкую жижу из колдовских зелий и темной крови.