Книга Измена. Ты больше не моя, страница 55 – Даша Черничная

Булат по-прежнему без сознания.

Достаю из шкафа бутылку со спиртом, лью на рану. Тишина. Беру пинцет, который был обработан еще после последнего применения, но все равно лью и на него спирт.

Аккуратно как могу раздвигают края раны, ища пулю.

И вот тут Булат начинает стонать.

— Ш-ш-ш, терпи, мой хороший, терпи, родной.

Естественно, он не в адеквате. Принимается мычать, а потом и вовсе размахивать руками. Вернее, одной, вторая как будто отнялась.

Перехватываю его руку и опускаюсь ниже, почти ложусь на Булата. Мои губы возле его уха. Вторую руку кладу на его щеку:

— Дай мне сделать что надо, Булат. Миленький, пожалуйста, не сопротивляйся. Слышишь? Я помогу, обещаю.

Его глаза закрыты, но он будто все понимает, хрипит окровавленными губами:

— В-варя-я.

— Я, родненький, я.

— Какое хорошее видение, — даже растягивает рот в улыбке, в уголках запекшаяся кровь. — Значит, умру счастливым…

— Не умрешь, — произношу твердо и выдаю неожиданно: — Ты мне нужен, Булат. Дай мне тебе помочь.

Глажу по колючей бороде, вывожу пальцем узоры, а сама тянусь к скуле. Нежно, почти невесомо касаюсь губами синей кожи.

— Я так люблю тебя… — шепчет едва слышно.

Выпрямляюсь и отдергиваю руку, будто не слова, а его тело обжигает.

Трясу головой:

— Что ты сказал?

Но Булат уже все, отъехал.

— Может, оно и к лучшему? — бормочу и снова принимаюсь за дело.

Еще раз засовываю пинцет в рану. Ахметов стонет, но больше не дергается. Пулю нахожу очень быстро, достаю и тут же принимаюсь обрабатывать кожу. Кровь течет сильнее, руки трясутся. Зашиваю специальной иголкой и ниткой. Получается рвано и некрасиво, но Булату сейчас явно не до красоты.

Его тело напрягается, руку сводит судорогой, она дергается.

Игнорирую. И ее, и свою поступающую истерику.

— Я, когда маленькая была, бегала на речку, — начинаю рассказывать то, что первым приходит на ум.

Делаю я это для себя или него — непонятно, но Булат затихает. Слушает, что ли? Глаза закрыты.

— У нас там знаешь, как красиво? Ивы, камыш. Маме не говорила, знала, что она заругает меня.

Стежок за стежком.

— Так вот, полезла я туда — и прямиком в водоворот.

Еще один. И еще.

— А я мелкая была, лет восемь мне было. Вытащили местные пацаны, видели, как меня закрутило.

Узелок. Все, как учила Прасковья.

— Домой к маме идти боялась. Думала, заругает. А она нет. Плакала только. Ребята ей все рассказали.

Убираю иголку на металлическую тарелочку, вытираю окровавленные руки.

— С тех пор я боюсь воды. Плавать так и не научилась, представляешь? Всего один неприятный случай, и я сдалась. Трусиха, да?

Несу какой-то бред, Булат не отвечает. Но мне и не надо. Его грудь уже более размеренно поднимается и опускается. Дышит спокойно, глаза закрыты, губы приоткрыты.

Следующие два часа я занимаюсь Булатом. Каждой его ранкой, каждой ссадинкой. Обмываю тело, стыдливо оставляя на нем трусы, хотя по-хорошему и там надо, но не могу.

Мне кажется, если он узнает, что я это делала, — разозлится.

Мочу тряпку в горячей воде, стираю с губ кровь. Кожа на губах сильно потрескавшаяся.

Разминаю в ложке антибиотик, даю Булату. По чайной ложке вливаю в рот воду.

— Давай, мой хороший. Так надо. Иначе будет плохо.

Мажу его губы специальной мазью, которую делает Прасковья.

— Вот так, — даже улыбаюсь. — Тебе еще девчонок целовать. Нельзя такой наждачкой.