Книга Встречное пари, страница 22 – Татьяна Никольская

Жалости нет. Жалость — для слабых. Что поднимается во мне — так это осознание её уязвимости. И это осознание бьёт по мне с неожиданной силой. Она, эта острая на язык, непробиваемая Полянская, которая посмела шутить про гравитационные поля, — здесь, сломавшись от усталости, под дурацким детским рисунком.

И тут же, следом, просыпается другой инстинкт. Глубокий, первобытный, тот самый, что заставляет хищника помечать территорию. Это здесь, под моей рукой. В моём логове. Это, в каком-то извращённом смысле, моё. Не в смысле собственности над человеком. А в смысле ответственности. Вызова. Она — проблема, которую я позволил Игорю создать, и теперь она здесь, на моей территории, в таком виде.

Я не думаю. Действую на автомате. Снимаю пиджак и набрасываю ей на плечи. Действие тяжёлое, неловкое. Я не умею этого делать. Не умею заботиться. Пиджак слишком велик для неё, он почти полностью накрывает её верхнюю часть тела, как одеяло. Пахнет мной — древесным одеколоном, сигаретным дымом, холодным воздухом с улицы. Он перебьёт её домашний, молочный запах. Хорошо.

Стою ещё секунду, наблюдая, как её дыхание остаётся ровным. Потом разворачиваюсь и ухожу. Быстро. Будто совершил что-то постыдное.

Всю дорогу домой в голове стучит одна мысль: зачем? Не было в этом ни капли практического смысла. Никакой выгоды. Только этот тупой, животный порыв: накрыть, пометить, защитить (от кого? от чего?).

Утром я прихожу в офис раньше обычного. Не признаваясь себе, зачем. На стуле за моим столом аккуратно, по-военному чётко, сложен мой пиджак. На нём лежит белый листок, оторванный от блокнота.

Подхожу. Читаю.

«Спасибо. Не простудитесь. М.П.»

Вот. Всё.

Ни одного лишнего слова. Ни намёка на смущение, на личную благодарность. Ни одного смайлика, которым бы сейчас засоряли сообщения все эти Эллочки. Просто констатация факта: спасибо за предмет одежды. И деловая забота: не простудитесь. Подпись — инициалами. Как в официальной переписке.

Бешенство подкатывает к горлу внезапно и яростно. Она… она что, посмела? Она взяла мой жест — пусть дурацкий, инстинктивный, но всё-таки ЖЕСТ — и превратила его в формальность! Она аккуратно сложила пиджак, как вещь, взятую на прокат, и вернула с холодной, вежливой запиской. Она не пришла сама. Не заглянула в глаза. Не пробормотала что-то, по чему я мог бы понять, что она чувствует. Смущение? Благодарность? Раздражение?

Нет. Она просто… отметилась. И отдалилась. Вернула границы на место. Даже здесь, в этом мелком инциденте, она выиграла. Она сохранила своё достоинство и независимость. А я остался с пиджаком в руках и чувством, будто меня обыграли в какую-то странную, необъявленную игру.

Я сминаю записку в кулаке и швыряю её в урну. Пиджак вешаю на спинку стула. Он теперь пахнет ею. Её шампунем. Её усталостью. Этим дурацким детским рисунком.

«Не простудитесь». Чёрт побери.

Я сажусь в кресло, смотрю на дверь. Она сегодня будет здесь. И я не знаю, чего жду больше — новых колкостей, или того, чтобы она хоть как-то отреагировала на прошлую ночь. Но она не отреагирует. Я это уже понял. Она — не из тех.

И это, чёрт возьми, бесит больше всего. Потому что это значит, что её невозможно купить, запугать или облагодетельствовать. С ней можно только одно — играть на равных. А я к такому не привык.