Книга Отличница для генерального, страница 34 – Екатерина Крутова

Он выскользнул из нее так же резко, как и вошел. Аня пошатнулась, но мужчина подхватил, прижимая к себе.

— Хорошая девочка, — прошептал спутанным волосам, и, целуя влажный от испарины лоб, добавил. — Моя.

Орлова дрожала, внизу пульсировало горячей, разбитой болью. Но когда его губы коснулись прикрытых век, а поцелуи собрали остатки слез, Аня поняла — это не просто секс. Это посвящение в его мир, сотканный из боли, страданий и какой-то неправильной исковерканной жестокостью любви.

Александр поднял ее на руки, легко, точно невесомую. Пронес через гостиную к камину, в котором голубые языки пламени газового пламени стремились сорваться и улететь к молниям в штормовую ночь.

— Ложись, — мужчина опустил девушку на ковер между диваном и очагом.

Послушаться было легко. Ей казалось, что она потерялась в буйстве стихий этой ночи, утратила себя прежнюю, променяла знакомое на что-то, манившее драгоценным блеском, а оказавшееся на поверку обычным стеклом.

Алекс встал на колени рядом, раздвинул ее ноги, разглядывая, точно оценивая свои достижения. Хмыкнул, явно довольный и провел пальцем между набухших губ, в этот раз массируя клитор неторопливыми движениями сверху вниз и обратно. Аня ойкнула от неожиданно приятных ощущений, разбавившись пульсацию. Но Шувалов не дал насладиться — удовлетворенно облизнул пальцы, измазанные ее соком, и, наконец-то, скинул пиджак и расстегнул рубашку. Но снимать не стал. Только обнажил жесткие линии пресса, шрам на боку, и темную татуировку в виде анатомического сердца слева на груди, как раз там, где под ребрами билось настоящее. Большего разглядеть не удалось, потому что прозвучал следующий приказ:

— Подними бедра, — подмигнул мужчина, сунув под них подушку, снятую с дивана.

Она повиновалась, внутренне сжимаясь от ожидания новой боли. Но в этот раз член вошел медленно, но еще глубже.

— Дыши, — прошептал Алекс, когда она зажмурилась. — И смотри на меня.

Аня открыла глаза. Лицо Шувалова было напряжено, в скулах играли тени, а в глазах горел тот самый холодный огонь, который она никак не могла понять. Огонь, в котором танцевали черти и где теперь горела и она.

Алекс начал двигаться. Глубоко. Размерено. Не торопясь.

— Скажи, что чувствуешь?

— Тебя… всего… — прошептала девушка.

Уголок его рта дрогнул.

— Правильный ответ.

Он наклонился, прижал ладонь к ее животу, как будто проверяя, насколько глубоко вошел, а затем накрыл губы внезапным поцелуем, не прерывая ритма, подключая к нему толкающийся в рот язык и руки, накрывшие грудь.

— Ты идеально принимаешь меня.

Похвала обожгла сильнее, чем разрыв плевры. Алекс не торопился. Не позволял себе сорваться. Каждое движение было выверенным, внимательным к ее реакции — словно он действительно не просто трахал, а обучал новым функциям тела.

— Обними меня крепко, — потребовал, забрасывая тонкие белые руки к себе на плечи. Аня обхватила послушно, цепляясь за жесткие мышцы, как за спасение.

— Сильнее. И ногами тоже.

Она прижалась, скрещивая икры на жестких, точно каменных ягодицах мужчины. Тело Александра ощущалось скалой мышц и сухожилий, машиной, призванной без остановки вбиваться в ее истекающей влагой и, кажется, кровью тело. Без жалости, без поблажек. Без любви. И в этом был весь он, предупредивший заранее: «Просто не будет». Но она и представить не могла, что будет ТАК. И все же она хотела его, добровольно следуя по дороге из боли и слез, выполняя приказы и стараясь угодить. Потому что чувствовала: где-то под этой сталью и холодом, под черным рисунком тату, за белыми манжетами, застегнутыми на запястьях, как наручники, ждет тот, чьи поцелуи сводят ее с ума. Тот, кого она нарисовала тогда на крыше. И тот, кто снился ей семь месяцев.