Книга Запутанная игра, страница 80 – Ева Эшвуд

Я вздыхаю, качая головой.

— Но что? – подсказывает Рэнсом, наклоняясь еще немного вперед.

— Не знаю. Какая-то часть меня чувствует, что я многим ей обязана. Она удочерила меня, когда я была совсем маленькой, мне едва исполнилось два, и на это решились бы немногие. Я всегда чувствовала, что в долгу перед ней за это, но иногда она использует это против меня. Для нее это просто еще один способ манипулировать мной. – Я перестаю ковыряться в столе и вместо этого рисую пальцем завиток на его, изрытой оспинами поверхности. – Даже не знаю. Это сложно.

Рэнсом издает тихий горловой звук.

— Я знаю, каково это – иметь дерьмовых родителей, – говорит он. – Наша мама была просто святой, но папаша… Полный кусок говна. Он… – Рэнсом замолкает, шумно выдыхая через нос. – Давай просто скажем, что я знаю, каково это, когда человек, который должен быть на твоей стороне, обращается с тобой как с мусором и манипулирует тобой.

Я смотрю на него через стол, удивленная, что он вообще мне это сказал. Эти слова немного напоминают о том, что Мэлис поведал мне в машине в тот день, когда мы ехали к маме. О том, как любовь может быть использована против тебя.

Я начинаю получать более четкое представление об этих парнях, осознаю, откуда они вообще взялись, и удивлена, что чувствую, как по-настоящему сближаюсь с ними, понимаю их.

Официантка возвращается и приносит нам еду. Мы оба откусываем по нескольку кусочков от наших бургеров, некоторое время сидя в удивительно уютной тишине, прежде чем я откладываю свою еду и бормочу:

— Тот человек, с которым вы расправились той ночью… он правда убил вашу маму?

Я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как нечто мелькает в глазах Рэнсома – вспышка боли, омрачающая яркую сине-зеленую радужку его глаз. Его кадык дергается, и он кивает.

— Да. Убил.

— Мне жаль, – шепчу я.

— Спасибо. – Он выдыхает, слегка надувая щеки. – А мне жаль, что тебе пришлось увидеть, что мы с ним сделали, но он, сука, это заслужил. И если бордель обслуживал подобную клиентуру, я не жалею, что и он сгорел дотла. Ты долго там проработала?

По щекам расползается румянец.

— Нет. Это… это был мой первый раз. Не просто первый день работы, а первый раз в жизни. Или так бы и было, если бы вы не пришли и…

Лицо Рэнсома мрачнеет, его брови сходятся на переносице.

— Что ж, тогда я еще больше рад, что мы замочили этого сукина сына. Твой первый раз не должен быть с таким мужчиной.

Сердце сжимается. В том, как он произносит эти слова, есть нечто почти… покровительственное. Я не уверена, что сказать в ответ или даже как отнестись к подобным ноткам в его голосе, поэтому ничего не говорю, и на мгновение, пока мы продолжаем есть, воцаряется тишина.

Возможно, Рэнсом чувствует, что разговор становится для меня слишком тяжелым, или, может, он сам хочет сменить тему, но когда он снова заговаривает, его тон более веселый, а на полных губах играет улыбка.

— Итак, как тебе твоя первая поездка на мотоцикле?

Я улыбаюсь, радуясь смене темы.

— Мне понравилось. Больше, чем я ожидала.

Он смеется глубоким и теплым смехом.

— Похоже, в тебе есть дикая сторона.

Я тихо фыркаю.

— Не знаю уж насчет этого. Это был первый раз, когда я делала нечто подобное.

— Ну а я адреналиновый наркоман, – признается он. – Обожаю ездить быстро и на пределе возможностей. К северу отсюда есть горы с безумно узкими дорогами, там легко можно ехать сто миль в час.