Книга Кленовые тайны, страница 32 – Елизавета Берестова

— Не думаю, что подобный гражданский подвиг от вас потребуется, — усмехнулся коррехидор, ему хотелось поскорее закончить разговор с шумной и говорливой преподавательницей.

— А девушка, — вдруг спросила Рика, — она не могла знать?

— Майна Андо?

— Да, какие успехи в знании классической поэзии выказывала она?

— Успехи? Вы шутите! — нарисованные брови преподавательницы снова взлетели вверх, — какие там успехи! Она — одна из слабейших. У нас заведено: чтобы получить оценку «пять» нужно выучить наизусть всю сотню стихов и знать по крайней мере три четверти толкований с биографиями поэтов из рекомендованного списка. Для «хорошо» довольно половины, а на троечку хватит и десяти. Либо, — она почесала короткий нос, — в самом крайнем случае я, закрыв глаза, поставлю «удовлетворительно» хотя бы за одно, но подробным с объяснением. И представляете, какое толкование дала бедняжка Андо вашему же пресловутому Акомацу? Да, да, тому самому стиху под номером «девятнадцать», про волны, скалы и бурю?

Светло карие глаза уставились на коррехидора и чародейку в немом вопросе, ожидая, какие интересные варианты предложат собеседники. Но ни Вил, ни уж тем более далёкая от поэзии Рика, не собирались доставлять ей такого удовольствия.

— Представляете, — как ни в чём не бывало продолжала госпожа Изуэ, — девица преспокойно мне заявляет, мол, стих посвящён парфе.

— Парфе? — не понял коррехидор.

— Да, милостивый государь, — даже с каким-то непонятным восторгом подтвердила преподавательница артанского, — модному десерту. Скалы — это зубы, а волны — это чудесное воздушное, ореховое парфе из взбитых сливок, его подают во многих кофейнях Кленфилда этой весной! Лепестки сакуры на десерте проассоциировались у Майны с лодками. У меня просто не было приличных слов, дабы в полной мере выразить своё возмущение. Готова была в толчки вышвырнуть бестолковщину (да простят мне боги столь нелицеприятное мнение о покойнице!) из аудитории, но сдержалась, просто выругала за лень и велела приходить на следующей неделе, когда всё хорошенько подучит. Так что, коли вы думаете, будто бы в её голове нашлось место для иного толкования стихов господина Акомацу, кроме кулинарного, то вы глубоко заблуждаетесь.

Чародейка с облегчением закрыла дверь в аудиторию. Госпожу Изуэ можно было принимать только в ограниченных дозах, слишком уж она оказалась громкой и навязчивой.

— Итак, — Вил привычно взъерошил себе волосы, — первое, что меня настораживает, так это — предсмертная записка, написанная чужим почерком, — чародейка согласно кивнула, — и эти чудесно начертанные на литке из кармана строки не принадлежали руке ни одному из погибших. Значит, стихотворение записал кто-то другой.

— Они могли попросить кого-то, обладающего должными навыками в каллиграфии, или просто заказать у переписчика, — пожала плечами Рика, — но главное, зачем? Предположим, они решили совершить гэнроку и заявить об этом несколько экзотическим способом. Заказали переписчику, чтобы не позориться своей, весьма занимательной грамматикой, а Кензи положил листок в карман с единственной целью: чтобы его непременно обнаружили. Ведь, если бы они оставили послание на крыше, то его мог запросто сдуть ветер, либо намочить неожиданно пошедший дождь. Карман — куда как более надёжное место.