Книга Сны куклы, страница 42 – Елизавета Берестова

— Навязывал? — выгнул бровь Вил, — вспомните, девушки выглядели вполне довольными и счастливыми. Полагаю, именно лицезреть и запечатлевать красоток было главной целью и основным удовольствием от общения с прекрасным полом для убитого. К тому же, я не слышал, чтобы в наше время не доставало девиц для подобных, — он замялся, подыскивая подходящее слово, — упражнений.

— Но у них могли быть братья, отцы, женихи, которым такой род деятельности мог не прийтись по сердцу, — возразила чародейка.

Вилохэд поглядел на неё, как на ребёнка, совершенно не понимающего суть происходящего.

— Вы полагаете, подобными картинками хвастаются перед родителями, родственниками или показывают женихам?

— Но вдруг кто-то из них случайно натолкнулся.

— Во-первых, случайно натолкнувшийся не узнает, кто их изготовил, — возразил коррехидор, — во-вторых, обычно в такой ситуации дело ограничится бытовым мордобоем. Причём, получить могут оба виновника торжества. Лезть в окно уважаемого человека с заранее припасёнными орудиями пытки — это уж слишком.

Вил был прав, и чародейке, хоть и с неохотой, пришлось согласиться с ним. Так и не придя ни к какому решению, они отправились обедать, а вернее уже ужинать.

Вилохэд приехал домой довольно поздно. Они прекрасно провели вечер, смеясь и разговаривая о самых разных вещах, совсем как в Оккунари, когда изображали жениха и невесту. Дома его встретил дворецкий Фибс. Этот пожилой мужчина с длинными седеющими бакенбардами, вырастивший Вила и его трёх старших братьев, имел одну слабость: он до страсти интересовался всевозможной мистикой и чертовщиной, скупал журналы и сомнительные газетёнки, где печатали «реальные случаи встречи людей с демонами». Магия тоже входила в круг интересов дворецкого, посему он глубоко уважал Рику. Сейчас глаза Фибса горели, и Вилу было очевидно, что он жаждет поведать своему господину о какой-то очередной сенсации, поразившей его воображение.

Фибс вытерпел, пока Вилохэд раздевался и облачался в домашнюю одежду. Чтобы окончательно не расстраивать своего бывшего воспитателя отказом от ужина (тот продолжал придерживаться мнения, что коррехидору необходимо хорошо питаться, дабы иметь достаточно сил для служения Кленовой короне), он попросил чаю с молоком. Фибсу только этого нужно и было.

— Я сегодня посетил преудивительное представление, — начал он нарочито будничным голосом, щедро наливая сливки с чашку с чаем, — в последние несколько месяцев в Кленфилде все только и говорят о необычном театре господина Рэйнольдса, которого счастливое стечение обстоятельств привело в столицу.

Дворецкий смолк. Коррехидору была прекрасно известна эта его манера, он ждал, когда собеседник задаст вопрос или удивится. Вил сказал, что на днях тоже посетил «Лунный цирк».

Фибса немного расстроило, что он лишился возможности в ярких красках расписать увиденное. Он ещё помолчал, потом воспрял духом и произнёс со значением, как делал всегда, когда почитал себя особенно осведомлённым в каком-либо вопросе.

— Представление прекрасное, спору нет. Поговаривают, будто бы господин Рэйнольдс собрал свою труппу целиком из выходцев горной деревни тодзи́ру. Что, впрочем, и объясняет их особые физические кондиции. Мало кому удавалось повстречаться с этими необыкновенными людьми, — на этих словах он покачал головой, — они очень скрытны, и, говорят, безжалостно убивают каждого, кто осмеливается нарушить покой и сосредоточенность секретных тренировок, делающих истинных тодзиру неуязвимыми, немыслимо ловкими, сильными и абсолютно бесстрашными. Я слыхал, будто они платят за это своими чувствами, — ещё одно покачивание головой, — ужасная плата. Просто чудовищная!