Книга Тень против света, страница 102 – Сира Грин

Жадность. Признание. Вкус роскоши.

Неужели всё и вправду может быть настолько буднично и просто? Этот парень вёл нас на убой к той, с кем делил кров и хлеб долгих восемь лет. Они годами сидели за одним столом, вместе смеялись у костра, прикрывали друг другу спины в яростных ночных стычках, поровну делили и смертельный риск, и скудную добычу. И теперь — он просто выставил её на продажу, как залежалый товар. Да, она демон, порождение бездны. Но восемь лет — это не случайный эпизод, не мимолетное знакомство. Это целая жизнь, сплетенная из общих тайн и опасностей.

Я ненавидел демонов каждой клеткой своего естества. Эта ненависть была моей единственной истиной, незыблемой опорой, на которой строился мой мир. Они дотла выжгли моё детство, лишили меня материнского тепла и отцовского наставления, превратив мою жизнь в бесконечную, изматывающую тренировку.

Но она… она годами жила среди людей, не выдавая своей сути. Если бы не этот золотоволосый иуда, я бы, возможно, никогда и не заподозрил о её существовании.

«Или… она рано или поздно всё равно сорвала бы маску?» — мелькнула тревожная, ледяная мысль. — «И тогда наш мир в одночасье захлебнулся бы в крови».

Да! Всё именно так. Она — мина замедленного действия, затаившаяся в самом сердце города. Не стоит тратить жалость на монстра. Милосердие к хищнику — это смертный приговор его будущим жертвам.

Я повторял это про себя, как священное заклинание, как спасительную мантру, но сомнения упрямо цеплялись за сознание, точно колючий кустарник за одежду путника. Мне до боли хотелось спросить его напрямую: каково это — предавать? Почему именно сейчас? Что стало той самой последней каплей, переполнившей чашу его верности? Но вопросы застревали в горле, казались неподъёмно тяжёлыми и неуместными в этой гнетущей тишине.

— Почему банда так долго скрывала её? — наконец выдавил я. Голос прозвучал сухо и неожиданно резко, разрезая воздух.

Светловолосый бросил на меня быстрый, затравленный взгляд из-под упавших на лицо прядей. В уголках его губ на мгновение промелькнула тень горькой, изломанной улыбки — болезненный оскал человека, владеющего знанием, которое мне недоступно.

— Она для нас — семья, — ответил он тихим, надтреснутым голосом, в котором слышалось эхо былой привязанности. — А кто в здравом уме станет отдавать на расправу свою семью?

— Но ведь ты её только что сдал, — твердо, без тени сочувствия напомнил я.

Я сам удивился нескрываемой резкости собственного тона. Этот тип начинал меня откровенно раздражать своей двойственностью. Его слова сочились преданностью, а действия кричали о совершенном и бесповоротном предательстве.

— Я боюсь за них, — быстро, почти лихорадочно проговорил он, словно выстраивая зыбкую стену оправданий. Но оправдывался он не передо мной — перед собственной изнывающей совестью. — Мои люди слишком доверчивы, слишком слепы. Они не понимают, что в один чёрный день она сорвётся. Демоническая суть в любом случае возьмет верх, это лишь вопрос времени.

— А если нет? — я намеренно повернул голову, пытаясь поймать его бегающий взгляд. — Что, если судьба могла сложиться иначе? Откуда в тебе эта непоколебимая, почти фанатичная уверенность в её опасности?

Он не ответил сразу. Его взор был устремлён куда-то вдаль, туда, где сквозь густые ветви пробивался одинокий солнечный луч, эффектно разрезая утреннюю сизую дымку. Тонкие губы дрогнули в короткой, почти презрительной усмешке, которая никак не вязалась с образом «спасителя семьи».