Книга Землянка для космического генерала, страница 24 – Ксения Старк

— Так ведь ты его и убил! — вырвалось у меня, и слёзы наконец хлынули из глаз. — Почему ты сейчас врёшь, что непричастен? Мне рассказали, что после переговоров, последовавших за тем сражением, ты нанёс ему удар в спину! Зачем? Ответь мне!

Я смотрела на него, вся сжавшись от боли и ожидания. А он смотрел на меня — спокойно, прямо, без тени вины или стыда.

— И теперь, зная, какой я в бою и какой я вообще человек, ты уверена, что я способен на такое? — его голос был тихим. — А теперь включи логику. Младший офицер, который победил меня, с которым я разговаривал на равных — в отличие от других на тех переговорах — вдруг погибает от моей руки? А потом что? Я трусливо сбегаю? Ты веришь в это? Или тем, кто, скорее всего, от зависти его и прикончил?

Он замолчал, давая мне осознать сказанное. В его словах была чудовищная, переворачивающая всё с ног на голову, но железная логика. Я всегда чувствовала, что в официальной версии гибели Миши что-то не так. Слишком уж нелепо, слишком удобно.

— Знаешь, почему война продолжается так долго? — спросил он уже мягче. — Потому что у руля — те, кто на этом наживается. Что у нас, что у вас. Им плевать на жизни солдат и на таких блестящих офицеров, как твой брат. Думаешь, если бы у руля стояли такие, как он, война бы затянулась? У нас — то же самое. Я единственный, кто смог подняться из «неудобных». И то лишь потому, что они боятся моей силы и влияния на солдат, которых много и которые верят мне и могут восстать. Одно моё поражение — и они поняли, что я не неуязвим. И когда представился случай, меня отправили на переговоры в надежде, что я сдохну при взрыве.

Я молчала, впитывая его слова. Он говорил спокойно, без эмоций, как будто давно смирился с этой грязной изнанкой войны. Как будто что-то внутри него уже давно умерло.

— Знаешь, — он вдруг улыбнулся, и в этой улыбке была странная, горькая нежность. — Мы с ним даже договорились выпить, когда всё закончится. Сначала на Земле, потом — у нас.

Слёзы текли по моим щекам ручьями, но теперь это были не только слёзы горя, но и облегчения. Облегчения от того, что брат был героем, каким я его и знала. Жаль только, что всё так закончилось.

— Хоть он и умер, но ты жива, — сказал он, глядя мне в глаза и улыбаясь. — И даже в той мясорубке выжила. Я рад, что то случайное прикосновение на переговорах досталось именно тебе. Рад, что ты нашла в себе смелость мне всё рассказать. А теперь будь уверена — я сделаю всё, чтобы ты осталась жива. А потом, возможно, мы отомстим тем, кто убил твоего брата.

Я не сдержалась. Не думая ни о войне, ни о званиях, ни о вражде, я шагнула к нему и обняла. Спрятала лицо на его плече и тихо, беззвучно заплакала — выплакивая накопленную боль, несправедливость и злобу.

Он не отстранился. Его сильные руки мягко легли мне на спину, прижимая меня к себе. Он не гладил меня, не утешал словами. Он просто стоял, принимая мои слёзы, будто понимая, что это — единственное, что сейчас нужно. И в этой тишине, под мерный гул корабля, что-то сломалось и перестроилось между нами. Враги, союзники поневоле, а теперь…

Жара не думала отступать. Эфира совершила маленькое чудо, заставив систему терморегуляции вновь ожить — где-то в глубине корабля загудели насосы, и мы почувствовали слабый, обнадёживающий приток чуть менее раскалённого воздуха. Но облегчение было недолгим. Давление в магистралях росло, а заветный сброс тепла за борт так и не происходил.