Книга Идеальные разведенные, страница 120 – Анна Белинская

Спустя 7 лет

— Пап, эту или эту? — Соня демонстрирует две, на мой взгляд, абсолютно одинаковые водолазки розового цвета.

— А чем они отличаются? — интересуюсь у дочери, показательно закатывающей глаза.

— Пап, ну ты че? Вот эта, — приподнимает одну, — фуксия, а эта, — выставляет вперед вторую, — цвет Барби. Они же ра-а-зные, — протягивает София таким поучительным тоном, что становится стыдно за то, что в свои 34 не могу различить фуксию от Барби.

— По-моему они одинаковые, — пожимаю плечами.

— Это называется возрастной дальтонизм. Когда с годами происходит изменения в сетчатке глаза. Ну ничего, это обратимый процесс, правда Принцессушка? — треплет за пухлые щеки младшую сестру и уходит.

Обреченно перевожу взгляд на королевский стульчик для кормления и громко выдыхаю:

— П-ф-ф…

Господи, дай мне сил!

— Пап, помоги этот уровень пройти, — в кухню залетает взъерошенный Степа с телефоном в руках, — а-а-а, Принцесса обедает, тогда я пошел, — торпедой уносится мой сын, и мне хочется последовать за ним.

А всё потому, что Диана, моя двухгодовалая дочь, трапезничает!

Ее стульчик для кормления, который, к слову, выглядит, как настоящий королевский трон, стоит прямо посередине нашей немаленькой кухни. Вокруг него мелом очерчен круг диаметром в полтора метра. Это та зона, переступать которую опасно для жизни.

Так мы все: Агата, я, Степа, Соня и наш шпиц Герман спасаемся от «нечистой силы» Дианы. Причем слово «нечистая» имеет самое прямое значение, потому что, когда ест Диана, под пищевой обстрел попадет всё и все.

Смотрю на дочь, которая руками ест суп с рыбными фрикадельками. Вернее, это месиво сначала было супом до того, как в него попали детское печенье, обслюнявленный мякиш хлеба, огурец и фруктовое пюре.

Открыв рот, моя младшая дочь сучит ножками, когда на экране телевизора начинают друг друга перебивать политические обозреватели.

Вот так, друзья, моя двухгодовалая дочь питается только с включённым телевизором под политические передачи.

— Боже, — закрываю глаза и пытаюсь сглотнуть рвотный позыв, когда вижу, как дочь руками зачерпывает это мерзкое зелье и с удовольствием закладывает в рот. — Давай-ка, я тебя покормлю, Принцесса, — встаю с ложкой и переступаю запрещенную черту. У нас катастрофически мало времени, а мне еще нужно как-то умыть Ди.

— Сам! Я сам, сам, сам, — начинает колотить руками по столу, отчего во все стороны летят суповые брызги.

— Спокойно, — выставляю руки вперед, — сам! Всё сам.

Именно «сам», потому что «сама» — слишком энергозатратно, а у Принцессы каждая секунда на счету.

Поглядываю на время и чертыхаюсь.

Если мы опоздаем, мне влетит, а сегодня я уже получил сверх нормы приличных затрещин.

— Всё, подруга, цигель-цигель, ай-люлю! Время! — пытаюсь выдернуть из стульчика пузатую Диану, встречая её неистовое сопротивление.

Кое-как мне это удается, поэтому со скоростью света несусь в уборную, выкрикивая на ходу: «Дорогу!».

Дианка заливисто хохочет у меня на руках, потому что из всех щелей сыпятся остатки еды, которую благополучно слизывает Герман, наступающий мне на пятки.

Ставлю дочь прямо в колготках в ванну и открываю теплый кран.

— Отдай, это мое, отдай, — из гостиной доносятся крики и шум, — я всё маме расскажу, — кричит Степа.

Грохот повторяется снова, и вот я уже срываюсь в гостиную, оставляя Дианку на попечение Германа.