Книга Холодный клинок, страница 42 – Валерий Шарапов

Акимов достал из внутреннего кармана куртки пачку фотоснимков и, взглядом попросив разрешения у капитана, выложил на стол фото неизвестного, найденного в доме на улице Толстого.

— Посмотрите, Элеонора, вам знаком этот человек? — попросил Акимов.

Элеонора бросила на фото взгляд и, отшатнувшись, прикрыла рот рукой. Расширенными от ужаса глазами она смотрела на Акимова и не могла вымолвить ни слова.

— Так вы его узнаёте? — выдержав паузу, повторил вопрос Акимов.

— Как? — Элеонора прочистила горло, прежде чем продолжить. — И его тоже?

— Что вы имеете в виду? — уточнил Акимов.

— Да Стасика! Его тоже убили? — Глаза Элеоноры наполнились слезами. — Ох, нехорошо это — поливать грязью покойников. Ну почему? Почему вы мне сразу не сказали, если знали все про Стасика?

— А мы и не знали, — заверил ее Акимов.

— Боюсь, вам придется проехать с нами, Элеонора, — поднимаясь, проговорил капитан Барышников. — Дело получило новую окраску, и без визита в отделение милиции теперь никак не обойтись.

* * *

В приемном отделении ГКБ № 1 имени Николая Ивановича Пирогова, или попросту в Первой градской, именуемой так после слияния в 1959 году трех больниц в единое целое, царила суматоха, сравнимая разве что с суматохой на городском рынке в базарный день. То и дело к больнице подъезжали машины скорой помощи, дюжие санитары выкатывали каталки, перегружали из машин пациентов и скрывались за распашными дверями. Тут же, по аллеям, усаженным липами, прогуливались выздоравливающие. В цветастых фланелевых халатах и кожаных шлепанцах, они неспешно шли по дорожкам, сидели на скамейках и просто стояли на свежей, только-только взошедшей после долгой зимы траве. Опершись о стволы все тех же лип, они с непонятным снисхождением следили за родственниками вновь прибывших, которые с потерянным видом толклись у подножия лестницы.

Между выздоравливающими и родственниками быстро, как молнии, проносились медсестры и санитарки. Первые в белых, вторые в серых халатах, по которым, собственно, их и можно было отличить друг от друга. Все происходило в интенсивном ритме, свойственном крупному медицинскому учреждению с огромным потоком пациентов.

К десяти утра движение на территории уже достигало своего пика. Из административного корпуса выходили ординаторы с толстыми папками историй болезни, торопливо пересекали внутренний двор и растворялись в дверях терапевтических и хирургических отделений. Следом за ними на крыльце появлялись молодые интерны, едва удерживающие кипы бумаг, которые «срочно затребовал кто-то из вышестоящих». В приемном отделении раздавались короткие команды, звон телефонных аппаратов, шум колес каталок. Все это сливалось в гул, характерный для огромной больницы, ежедневно пропускавшей через себя сотни пациентов.

К полудню на территории суматоха немного успокаивалась. По аллеям проходили родственники пациентов: кто-то нес пакеты с домашней едой, кто-то ограничивался классической авоськой апельсинов или парой-тройкой свежих газет. От корпуса реанимации и лабораторных зданий тянул легкий запах эфирных препаратов, смешивавшийся с весенним воздухом. В окна палат заглядывало солнце, играло на белых шторах и отражалось в блестящих стеклах больничных корпусов.

Где-то в стороне, ближе к зданию бывшего храма Святой Марии Магдалины, можно было услышать звон настенных часов, обозначавший начало очередного врачебного обхода. В кабинетах шумели вентиляторы, а в коридорах, выложенных мозаичной плиткой еще довоенной кладки, звучали гулкие шаги врачей и позвякивание стеклянных шприцев о подносы дежурных медсестер. Так проходил обычный день в Первой градской больнице середины 1970-х годов, где каждый человек, от профессора до санитара, был частью отработанного до мелочей механизма.