Книга Разумовский, страница 21 – Кирилл Кутузов

Адина положила десять тысячных бумажек на тумбочку, покрытую кружевной салфеткой. Бабка два раза пересчитала, потом раскрыла трельяжные створки, взяла там гжелевую фигурку какой-то жирной бело-синей птицы и сунула деньги в её полое тело.

Потом села на самый краешек кресла и со значением сказала:

— Десять тыщ.

Адина стиснула зубы. «Ага, десять тыщ. Знал бы Никита Ильич, что мы будем деньги за интервью давать… Хотя, может, он такой принципиальный был, потому что у „НевРаба“ денег никогда толком не было, а у Петровского, а как следствие, и у НИО. com их одним местом жрать можно. Петровский прямо сказал: „Если на интервью соглашаются за бабки — давайте бабки, давайте вдвое больше, чем просят, втрое, лишь бы толк был…“». Но вдвое Адина давать не стала — дала, сколько было спрошено.

На всё ту же тумбочку с салфеткой лёг диктофон.

— Так… Про Разумовского…

— Ах да, конечно… Сейчас… Соберусь с мыслями. А то я с утра хворая что-то. Мне и десять тыщ-то… на мáзи.

«Да мне всё равно, на что тебе десять тыщ. Ты рассказывай, каким Серёжа Разумовский был в детстве. Мы и так с барабанным боем нашли детдом, в котором он рос, так там ещё и персонал… Кто разбежался, кто помер. В Питере, считай, ты чуть ли не одна осталась, бывшая заведующая — Кедрина Елена Вадимовна».

— Ну… Серёжка… Я же, вы поймите… Я там год с лишним всего проработала, больше не смогла. И… Ребят-то плохо помню. Я всегда так считала: если хочешь, чтобы от тебя помощь была в педагогическом отношении, то горе чужое близко к сердцу принимать нельзя, вредно. Только покалечишься. Ну я и делала, что должна: следила, чтобы они одеты, обуты были. Сыты. Чтобы чистота была. Чистота — это очень важно. Чтобы бельё стира-

Бабка почему-то на мгновение изменилась в лице, будто призрака увидала.

— Вы про Серёжу… — Адина сама себе дивилась. Легко могла разговорить кого угодно, а сейчас… Как будто для школьной газеты интервью у ветерана берёт: «А расскажите про войну…» Это неуважительно. Ни к человеку, ни к профессии. «Соберись, попробуй её узнать сначала, работай нормально, а не за зарплату…»

Но оказалось, что дело было не в неловких вопросах Адины. В бабке будто сломался какой-то заслон, и она начала частить:

— Серёжка-то тихий был, ну, когда я работала, по крайней мере. Не докучал вот, ей-богу. Но… С ребятами сходился не очень. Наши, приютские, они и в школе наособицу держались, и вообще, а Серёжка — нет, один всегда. Всё в учебниках.

— А чем он увлекался? Он сейчас компьютерщик очень известный…

— Ба… Ну, не знаю, когда я работала, никаких компьютеров-то не было, ну, в приюте откуда взяться. В школе, может, что… Они в школу ходили, там депутат Верховного совета её кончал, богатый. И внуки его там учились, и он школу не забывал, в школе вот могли компьютеры быть. Там вот кто учителя были, у них поспрашивайте. А в приюте — навряд ли. Может, уже потом, когда я в садик работать пошла.

— При вас он чем увлекался?

— Да как сказать… Он всё в книжках. Рисовал ещё. Ах да… И эти. Стихи были.

Адина, кажется, нащупала что-то интересное. Хороший штрих к портрету технологического титана: рисунки, стихи…

А Кедрина вскочила, опять пошла к трельяжу. Достала какую-то папочку, а из неё — листок.

— Вот, я у него под подушкой нашла как-то… Подумала — страсть какая-то, забрала, хотела его потом вызвать на разговор, а потом… Ну, бардак у нас начался, я и забыла. Сама не знаю, почему храню.