Книга Гранитная гавань, страница 38 – Питер Николс

Его стартовая зарплата как патрульного офицера составила сорок две тысячи долларов плюс медицинские льготы, в том числе и для Софи. Долгие годы он жил впроголодь как писатель, лишь подпитываемый иллюзорным ощущением успеха и перспектив. Часто волновался и раздражался из-за денег.

Теперь его обескураживала регулярная, раз в две недели, зарплата.

Он начал задаваться вопросом, сможет ли когда-нибудь снова писать.

Софи не запомнила отца в темно-синей униформе, его блестящий значок, черный ремень и пистолет в кобуре. Алекс стал детективом и вновь влез в гражданскую одежду, когда ей не исполнилось и четырех.

Его зарплата выросла до сорока девяти с половиной тысяч. Он сменил свой старый джип-универсал на «Субару» последней модели, купил кровать, письменный стол и книжные полки и оборудовал в арендованном доме на Маунтин-стрит комнату для Софи. Он уже не боялся лишиться дома, но больше не знал, кто он такой. И чувствовал себя обессиленным – это слово все чаще приходило ему на ум. Вырванным с корнями, отрезанным от породившего его мира, помещенным в чужую среду. Ему нравился Мэн, прекрасный и неиспорченный, но он уже не был тем, кем раньше был или кем мог бы стать. Он потерял свою личность.

Он стал разведенным американским полицейским.

— Где она? – спросил он Моргану.

— Наверху, у себя в комнате.

— Что случилось?

Моргана, как обычно, наигранно усмехнулась.

— Вот иди туда и посмотри.

Поднявшись, стоя на широкой лестничной площадке, Алекс постучал в дверь.

— Софи, это я.

— Заходи, – тихо ответила она.

Алекс открыл дверь. Софи сидела над кроватью под картиной Матисса – девушки в воздушных платьях плывут по голубому фону, – прижавшись спиной к изголовью, обтянутому тонкой тканью винного цвета, подтянув к груди колени, и читала бумажную книгу. Выражение ее лица показалось ему искренним и даже взволнованным.

— Ох, Софи, – грудь сдавило, и он испугался, что сейчас расплачется.

— Пап, – спокойно сказала дочь, – она не настоящая.

Он пересек комнату, сел рядом с ней на кровать, посмотрел в ее глаза и осторожно коснулся темной, черно-синей надписи в четыре сантиметра высотой. Надписи «ШЕЙН». Нежно провел большим пальцем по ее лбу, как в детстве по вечерам, чтобы ее глаза поскорее закрылись и она заснула. Ему вновь вспомнились эти вечера и то, как он укладывал спать свою чудесную маленькую девочку, теперь, когда он смотрел на эти буквы, въевшиеся в ее гладкую белую кожу.

— Это не настоящая татуировка?

Она выглядела совершенно как настоящая. Тонкие и толстые штрихи, буквы, равномерно расположенные на поверхности лба.

— Нет, пап. – Она мягко отвела его руку.

— Она смывается?

— Нет, она выцветает.

— Через сколько?

— Дней через десять, может через две недели.

— Не иглой?

— Нет, пап. Ее нарисовали специальной ручкой. Чернила впитываются и не смываются, но полностью выцветают. Это законно. Просто рисунок, и все. С моего разрешения. Все равно что обычной ручкой написать у меня на руке.

Он обвел взглядом ее лицо, большие глаза. Она смотрела, не отрываясь, на свои ладони.

— Ты его знала?

Она вскинула на него сердитый взгляд.

— Пап! Даже ты его знал! Он приходил к нам домой, Шейн! Ты что, не помнишь?

Она приводила к нему домой многих друзей, и мальчиков, и девочек. По большей части они сидели у нее в комнате, слушали музыку, торчали в телефонах и смеялись. Он старался им не мешать.