Книга Черная королева, страница 5 – Андреас Грубер

Не говоря ни слова, Хогарт вынул из чашки ложечку и пригубил кофе. На вкус тот напоминал помои и был, пожалуй, худшим из всех, что он когда-либо пил. Он с отвращением отодвинул чашку.

Кольшмид приподнял бровь.

— У вас есть вопросы?

— Не могли бы вы подать мне воды?

Кольшмид неуверенно пододвинул к нему одну из бутылок и стакан.

— Еще вопросы?

Хогарт покачал головой. Он задумчиво плеснул газировку в стакан. Искусство не было его специальностью. Обычно страховые компании нанимали его, когда кто-нибудь ради получения страховки отрезал себе руку болгаркой, иногда адвокаты привлекали его к расследованию семейных измен. Но живопись Октавиана и барокко?.. Он детский рисунок от современного искусства едва отличал.

— Меньше чем через три месяца мы будем отмечать 365-ю годовщину со дня смерти Октавиана, – продолжал Кольшмид. – В честь этого события проводится уникальная выставка его работ, которая продлится до 15 декабря. Для нее воссоединят тринадцать картин собрания Келера и впервые за почти сто лет представят в Национальной галерее в Праге.

Прага! Вот почему Раст спросил его, говорит ли он по-чешски.

Кольшмид вручил Хогарту глянцевый, в три разворота, проспект. В нем был представлен цикл картин. «Кающийся апостол Петр» – из Эрмитажа в Санкт-Петербурге, «Симон» – из Музея Гетти в Лос-Анджелесе, и по одному портрету – из Галереи Питти во Флоренции, церкви Святого Августина в Антверпене и Королевских музеев изящных искусств в Брюсселе, как прочитал Хогарт в напечатанных мелким шрифтом сносках. «Иисус» и «Святой Фома» – из коллекции графа Спенсера Элторпа из Нортгемптоншира, а еще две картины – из Дрезденской галереи и Государственного музея в Берлине.

Кольшмид потянулся через стол и шариковой ручкой указал на два изображения.

— Двух апостолов – «Варфоломея» и «Иуду Фаддея» самолетом доставили в Прагу из венского Музея истории искусств – два самых прекрасных экспоната, если позволите высказать свое мнение. Только на организацию и комплектование этой коллекции ушло три года.

Хогарт посмотрел на Иисуса и апостолов. Даже на небольших репродукциях было видно, что люди на картинах как живые. Характер каждого передавали распущенные волосы, густые бороды, нахмуренные брови и выразительные черты лица, отражавшие сомнения, страхи и стремления. Их пристальные взгляды казались взглядами свидетелей суровой и мрачной эпохи, в которую Хогарт словно бы перенесся.

— Впечатляюще.

— Не для того, чтобы вас разочаровать: размеры картин составляют примерно шестьдесят на семьдесят сантиметров, то есть они чуть больше «Моны Лизы».

— Я не разочарован, – заверил его Хогарт. – А когда в игру вступлю я?

Пока что он ничего не записывал. Он даже не знал, в каком направлении будет развиваться история.

Кольшмид сцепил пальцы.

— Вы слышали о страшном пожаре в Пражской национальной галерее, уничтожившем тринадцать картин?

Месяц назад он что-то подобное слышал, но следить за развитием событий в средствах массовой информации не стал. Он выжидающе кивнул.

— Две картины из Музея истории искусств застрахованы у нас, семь – в нашей лондонской штаб-квартире, остальные четыре – в «Хапаг-Ллойд», «Марш энд Макленнан», «Уэллс Фарго» и «Аон сервис гроуп». За это дело взялись мы, потому что наш филиал находится ближе всего к границам Восточной Европы.