Книга Огненные рельсы, страница 93 – Сергей Иванович Зверев

— Согласен, Аркадий Матвеевич, – поддержал инженера Канунников. – Тут какая-то хитрость нужна, помощь людей, которые свободно могут находиться внутри этого периметра.

— Двух периметров, – поправил Лещенко. – На станцию попасть легче и в мастерские легче, но даже из этой зоны к пакгаузам и на дальние пути не подойти. Там посты, с вышек все просматривается. Пока ограждения временные, но они в любой день могут начать просто ставить столбы и натягивать проволоку.

— Эшелоны нам нужны, – вставил неожиданно Бурсак. – От этого фактора плясать надо. Как в задаче математической: что нам дано? Мы попасть в зону не можем, а эшелон может. Можем мы попасть на эшелон?

— Так там, наверное, охрана? – удивленно спросил Пастухов. – И эшелон без остановки идет столько десятков, а может, и сотен километров. Как угадать, какой из них идет в Ивацевичи под разгрузку? Это же в Берлине в штабах, наверное, только знают.

— Не только, – рассмеялся Канунников. – Здесь тоже должны знать время прибытия, номер эшелона и дальнейшее его движение. То ли он дальше транзитом проследует, то ли он пропустит встречный воинский, то ли под разгрузку его на восьмой путь к пакгаузам направят.

— Голова, – Лещенко хлопнул Бурсака по спине, – такой умище пропадает!

— Нам нужен осведомленный человек на станции. – Канунников посмотрел на Пастухова. – Такой, которого можно завербовать.

…Вечером пришел Медведчук. Полицейский был хмур до такой степени, что не поднимал ни на кого глаз. Снял шинель, швырнул ее в угол на сундук и пошел умываться. Долго плевался, плескался над раковиной, наконец, вышел с влажными волосами и подошел к своей шинели.

— Я принес вам пропуска – три штуки. Фамилии вымышленные, но это не важно, они временные для проезда в город из окрестных деревень с пометками местных деревенских старост. Дня на три-четыре сгодятся.

— Ты чего такой смурной, Олесь? – спросил Пастухов, глядя на товарища.

— А то, – положив пропуска на стол, буркнул Медведчук и уселся на свободный стул. – А то, что терпение мое не железное. Не могу, когда мне в спину плюют, когда с ненавистью смотрят. Когда ты своему народу вражина самая последняя!

— Ты знал, на что шел, Олесь, – покачал Пастухов головой. – Всем нелегко, но нам нужен свой человек в полиции, это поважнее, чем в мастерских или на рынке. Это важные сведения, это вовремя полученная информация, которая может спасти десятки жизней.

— Спасти? – вдруг поднял на своего командира бешеные глаза Медведчук. – Десятки? А я сегодня смотрел, как их увозят, эти десятки! А по городу и по районам, может, и сотни человек.

И Олесь стал рассказывать, как его вместе с другими полицейскими с утра поставили в оцепление на станции, где в вагоны загоняли девушек и мальчиков для отправки на работу в Германию. Загоняли как скот, пинали и били прикладами матерей, которые хватали за ноги солдат и полицейских и просили милости, просили оставить несчастное дитя. Несколько часов на станции слышались истошные крики, душераздирающий плач. Иногда охране приходилось стрелять, чтобы испугать, отогнать людей от вагонов. И он стоял в оцеплении и смотрел на это. И слышал проклятия, в том числе и в свой адрес. Материнские проклятия. Как такое можно вытерпеть?

— Знаешь, Олесь, – заговорил Канунников, когда Медведчук замолчал, сжав голову руками. – Мы вот тут перед тобой трое партизан. И мы все трое прошли через концлагерь. То, что мы там видели и вынесли, должно было нас толкнуть на то, чтобы забиться от страха в нору и не показывать оттуда носа. Или, наоборот – схватить оружие и идти убивать нелюдей в фашистской форме. Без разбора, всех, кто встретится на пути, чтобы убить и умереть самим, потому что жить с такими воспоминаниями невозможно. Но мы живем. Мы стали холодными солдатами с горячими сердцами. Умереть просто, но от нас Родина требует не умирать, а умело бить врага, спасать советских людей, защищать свою землю. Много будет от меня пользы, если я сейчас возьму гранату и пойду взорву ею немецкого генерала и коменданта города? Нет, больше пользы будет, если я буду изо дня в день убивать и убивать фашистов, оставаясь сам в живых. Роту, батальон я убью, и тогда от меня будет больше пользы. А я не один такой, нас много, и ты тоже с нами в одном строю. Видел этот ужас, сердце сжималось у тебя? Живи! С кровоточащим сердцем, сжавшимся от злости, но живи. И убивай их каждый день, как можешь – руками, пулей. Добывай новые сведения о враге для своих товарищей. Твои пропуска сегодня значат больше, чем смерть одного врага, десяти врагов. Они помогут нам устроить тут такой ад для фашистов, какой им и не снился. И это спасет тысячи, десятки тысяч жизней наших солдат на фронте. И эти не погибшие солдаты на передовой тоже сумеют благодаря тебе убить немало врагов. И что в общей сложности мы выгадаем? Мы победим врага в этой войне, страшной и беспощадной. Вот и вся арифметика, вот и вся наука про нервы и кровоточащее сердце. Нет у нас сейчас права на жалость и нервы.