Книга Ураганные хроники, страница 22 – Сергей Плотников, Варвара Мадоши

— Мама! — воскликнула Леонида, почему-то покраснев. — Ну не надо!

— Тортик! — торжествующе закончила Мария Анатольевна. — И знаете, почему она его так назвала? Потому что каждый праздник режет! Есть у нее такой пациент, который обязательно как Снисхождение, или как майские, или как День Основания в августе — так под нож ложится! Подросток, кажется, так жаль его — растет, и все время новые операции нужны… Уже много лет.

— Мама! — совсем уже свекольно-красная, воскликнула Леонида, в панике глядя на Аркадия. Наверное, боялась, что он специфический врачебный юмор не оценит.

Но тот только улыбнулся.

— Тортик? По-моему, ужасно милое прозвище.

«Хм, — подумал Георгий Викторович. — Что ж, если он Лёнечкиных шуток не испугался… Может быть, не так уж он и плох. Поглядим».

Впрочем, он ведь и все равно не мог ничего толком сделать. Только надеяться на лучшее. Как и любой родитель.

Ничего, вот родит Лёнечка сама ребенка — поймет. Ох наплачется!

* * *

p.s. Если лайков будет маловато, Леонида вырежет недостающие сама!

В предвечерних сумерках знакомый домик на окраине поселка выглядел уютно и мило. Заваленный снегом под самую крышу, со светящимся окошком… Причем светилось то окно, которое когда-то было Диминым. Должно быть, мама шила.

Улыбнувшись про себя, он приземлился на крыльцо. Взмахнул Свистоплясом, в одно движение расчищая дорожку. Лучше, чем трактором — если бы были такие маленькие тракторы, чтобы поместились к ним во двор. Еще взмах — и готова дорожка до сарайки. Еще — и до маминого утепленного козлятника, он же крольчатник, где они в некоторые годы держали до пяти коз, а иногда еще и кроликов (по крайней мере, с тех пор, как Наташа и Дима стали достаточно взрослыми, чтобы не реветь каждый раз, когда кроликов закалывали).

Мама выглянула на крыльцо.

— Ой, Димка! А я думаю, кто во дворе хозяйничает, неужели Палыч опять по доброте душевной снег чистит? А это ты! Ну заходи, заходи! Чайник горячий, и пирожков я утром напекла, как чувствовала.

— Мам, я вообще-то предупреждал, что буду, — сказал Дима. — В мессенджер тебе писал.

— Точно! А я думаю, почему я пирожки-то ставить принялась? Извини, извини, из головы вылетело… Сплошные тревоги, не знаешь, за что схватиться!

— Что опять случилось? — спросил Дима, проходя за матерью в сени, а потом в длинную деревенскую кухню.

— Ох, не спрашивай… — вздохнула мама. — Даже говорить не хочу!

И тут же принялась многословно, обстоятельно рассказывать.

Конечно, мамины тревоги были связаны с Наташей — как и всегда с тех пор, как сестра уехала в Иркоран, учиться на какой-то редкой финансово-экономической специальности («либо там, либо в Лиманионе, но даже с моими баллами после деревенской школы в столичном вузе учиться трудновато, не буду рисковать!»). Сперва мама переживала, как там Наташенька одна в общежитии. Дима обещал к ней наведываться и приглядывать, и даже наведался пару раз, но быстро понял, что он там совершенно не нужен — сеструха быстро наладила быт, освоилась, завела друзей, и с младшим братом, навеки застрявшим в двенадцатилетнем возрасте, ей говорить было не о чем. Потом мама переживала насчет Наташиной учебы, потому что та брала академ ради того, чтобы поработать в каком-то, как она выразилась, «стартапе», а мама понятия не имела, что такое стартап. Потом, когда Наташа перевелась на заочный, продолжая вкалывать в этом самом стартапе, мама стала тревожиться и за учебу, и за то, что «все парни из больших городов — обманщики, она поверит кому-нибудь, он и бросит с пузом!»