Книга Зов Водяного, страница 83 – Ольга ХЕ

Её голос был ровным, без дрожи и слёз, но в нём звучала такая окончательная решимость, что он не спросил «зачем». Он всё понял по её тону. Молча кивнул и протянул ей ладонь. Серебряная нить на её запястье, их общая связь, откликнулась тёплым, понимающим толчком.

Они выбрались в знакомую заводь под сенью старых ив. Было уже совсем темно. Небо над головой было чистым, глубоким, как колодец, выложенный чёрным бархатом, и усыпанным холодной, ровной звёздной пылью. Слышно было, как в траве стрекочут сверчки, как вдалеке лениво плещется крупная рыба и как с той стороны реки доносится одинокий лай собаки. Воздух пах влажной землёй, прелой листвой и угасшим днём.

Арина медленно вышла из воды. Сначала по колено, потом по бедро, потом по пояс. Сначала грудь сжалась от непривычной сухости воздуха, но через несколько осторожных вдохов она привыкла. Он остался стоять на самой кромке воды, там, где песок переходит в ил, и коснулся её пальцев. Его кожа была прохладной, как ночная вода. Её — чуть теплее, чем обычно, но уже не такой горячей, какой была раньше. Она села прямо на траву, подмяв под себя жёсткие стебли, и, запрокинув голову, долго смотрела наверх.

— Я не запомню их все по именам, — сказала она тихо, будто боясь спугнуть тишину. — Но я запомню, как они смотрятся все вместе.

Он бесшумно вышел из воды и сел рядом, так, чтобы его плечо касалось её плеча. Он не мешал ей говорить, не утешал. Он просто был рядом, и это было самым важным.

— Вон Большая Медведица, — показала она рукой, — ковш и ручка. Мамка учила, что если заблудился, нужно найти её и Полярную звезду. А ещё мы ей мякиш хлеба подкидывали, когда весной сеять шли. Чтобы дороги найти и не сбиться. Вон там — пояс Ориона, три звезды в ряд, как солдаты на посту. А та, яркая, у самого горизонта — Вечерница. Она дорогу домой указывает тем, кто в поле или в лесу задержался.

Слова давались ей легко. Привычные, сухие, человеческие. Она называла запахи: «земля после дня», «мята, если потереть лист», «сено в июле». Она называла предметы из своего прошлого, словно перебирала старые, дорогие сердцу безделушки: «лопата у забора, ржавая», «дверца в бане, скрипучая», «калитка у Степана, что всегда на одной петле висит». Называла звуки: «соседская корова мычит перед дойкой», «вот там, в канаве, тихо течёт вода». Она как будто раскладывала перед собой и перед ним небольшие, но важные вещи своей прошлой жизни, чтобы спокойно сложить их обратно в шкатулку памяти — уже без острой боли.

Он слушал, не перебивая. Иногда тихо повторял за ней, как ученик: «мята», «сено», «калитка». Он знал, зачем она это делает. Это был её ритуал прощания, её способ закрыть за собой дверь, не хлопнув ею.

— Я думала, — сказала она после долгой паузы, и её голос чуть дрогнул, — что буду выть от тоски, когда придётся выбирать. А сейчас — просто тихо. Очень тихо внутри. Как перед тем, как уйти в дальнюю дорогу, когда уже всё собрано и все слова сказаны. И всё равно больно. — Она усмехнулась без веселья. — Ну, значит, всё по-настоящему.

Он коснулся её ладони, его прохладные пальцы переплелись с её.

— Меня можно ненадолго на берег, — сказал он, будто предупреждая. — Ночь — проще. Солнце — сложнее. Но я рядом.

— Этого достаточно, — ответила она. И подвинулась ближе, так, чтобы его прохлада смешалась с её медленным, угасающим теплом.