Книга Зов Водяного, страница 46 – Ольга ХЕ

— Вот так, — тихо сказала Арина, и сама удивилась, какая низкая стала у неё нота. — Теперь — по-честному. Это — моя песня. Это — моё «да». Один раз — не торг.

Он кивнул. Позвонки воды под его взглядом дрогнули — не буря — обещание, что буря подождёт. Он стал мягче — это было видно всем, кто, может быть, подглядывал из теней. Плечи — уже не как камень; пальцы — не сжатые; взгляд — не острый. В рыбий глаз щуки-смотрительницы на секунду пробрался человеческий свет — доселе невозможное. Осетрина повернулась на бок и лениво взмахнула хвостом — знак редкой в этих залах благости.

— Не думай, что ты меня приручила, — заговорил он наконец, уже голосом, тихим. — Не думай, что я перестал быть тем, кто я есть. Но знай: ты меня — слушаешь. И я тебя — тоже.

— Не приручать пришла, — ответила Арина. — Пришла — говорить. И петь, когда хочу.

— Тогда пой ещё, — он усмехнулся уголком губ, льдом едва касаясь её черты, — но не сейчас. Сейчас — достаточно. Иначе сорвёмся оба.

Она улыбнулась — уголком, по-дуниному, «моим», как говорила няня. Опустила руку с красной нитью — узел был на месте, крепок. Тень поцелуя лежала на губах, как соль на корке хлеба: просто, настояще. Она повернулась — к своей завесе, к своей светлице. Лада отступила, пропуская, и шепнула, опуская глаза:

— Видала. Молодо ты его — да не дурно. Береги сердце, певунья.

— Берегу, — коротко кивнула Арина. — Теперь — обоим беречь.

В светлице она остановилась у «окна». За плёнкой проходили тени: рыба, лопух тени от кувшинки, пузырь поднялся — лопнул, оставив круги. Она коснулась губ кончиками пальцев — ещё холодно. Усмехнулась — сама себе — и вздохнула, длинно. Тело — пело. Не голосом — кровью. И в этой крови появилось что-то новое: не рабья благодарность и не девичья гордость — а знание. Первая уступка — её, по её слову, по её времени — изменила воду. Он стал мягче на толщину нехитрого слова «спасибо». Она стала тверже на толщину узла.

Ночь — или то, что за неё — пришла с его песней. Только нынче в ней было меньше кручины и больше тепла. Он пел — молчаливому залу, себе, ей — неважно. И вода отвечала ему иначе — как если бы слушала уже не только царя, а двух. Медузы дышали в такт не одному, двум сердцам. Осетрина считала удар — раз, два. Сом шевелил усами — «слышно, слышно». Кикиморы вязали новый узор, вплетая туда тонкую красную линию.

Арина закрыла глаза — и улыбнулась во тьме. Ей было смущённо — как после первого правильного слова; и жарко, и спокойно. Огонь под кожей не гас; холод на губах держал его в узде. Так и надо. Это — не победа и не сдача. Это — начало разговора, которого не было век. Пускай будет. Пока узел — крепок. Пока слово — держится. Пока песня — не молчит.

На болотах ночь не падает — она выползает, как туман, и ложится вязкими складками меж кочек. Сырой воздух звенит мириадами комаров, камыш шепчет, будто перемывает старые сплетни, а по чёрной воде бегут бледные огоньки — то ли мхи дышат, то ли блуждают чьи-то души. В такую пору люди сидят по хатам, прикрывают окошки тряпками да шепчут «не гляди, не зови». Но нынче болотам дали иной ход.

С верхнего плёса потянулись огоньки — не болотные, человеческие. Пыхтели факелы, чадили, падали в воду густыми каплями смолы. Деревянные лодьи скребли дно, ощупывая кочкарник длинными шестами. На первом челне — высокий, сухой, как рыбий хребет, Аверьян Карпович Твердило. Плотная шуба только для виду — в такую-то топь, — под нею кольчуга в мешковине. На голове — скромный колпак; на пальцах — серебряные обручи с чёрной полосой; на виске — белый шрам, как инеем затянуло. Он держал в руках пику с железным жалом — сухим, печным: железо это в воду не окунали, берегли от сырости. За плечом у него висел мешочек с солью и пучком сушёной полыни. С ним — люди нанятые, охотники на нечисть: мужики с обветренными лицами, в лаптях и портах, но с железом сухим, бубенцами на сетях, и с крестами на шее; двое — из городских, по виду «служилые», держали наготове аркебузы, защищённые кожей от влаги. Был и один «ведун», сморщенный, тонкий, как сухой корень, с глазами-пуговками: вёл шепот, плёл обереги, бубенцем звякал.