Книга После развода. В его плену, страница 124 – Мария Устинова

Ему кивают, и Диканов-старший приближается ко мне. Замечает, что держу ладонь на животе и я опускаю руку, словно за чем-то не таким застали.

— Я должен тебе кое-что сказать.

Я просто стою и жду.

Слушать его не хочу.

Быстрее бы пришел Влад и мы бы вернулись в наш уютный, безопасный дом.

— Я приношу тебе извинения от лица нашей семьи.

При этих словах внутри что-то отпускает — я боялась, начнет угрожать.

Хмурое лицо и слова друг с другом не бьются.

— Если тебе не безразличен мой племянник я прошу тебя повлиять на него. Женщину он послушает. Попроси его вернуться в семью.

— Я? — переспрашиваю.

От просьбы неприятно.

— Мне жаль, что так сложилось, но прошлого не изменить. Если мой сын из-за тебя погибнет или продолжится война, тебе тоже конец, пойми. И это не угрозы, Инга. Если наш клан ослабнет, ты станешь следующей, кого разорвут враги Сабурова.

Я не буду ни о чем просить!

Но не спорю.

— Это в твоих интересах… И в интересах твоего ребенка.

Опускаю глаза.

Не выдерживаю взгляд!

Давит авторитетом, энергетикой.

— Лука исправит свою ошибку. Те, кто тебя обидел, заплатят за это. Но рано или поздно мой сын придет просить тебя о прощении. И я хочу, чтобы ты его простила. И больше никогда — ни взглядом, ни словом — не дала понять о том, что между вами случилось. Ты поняла? Нам всем жить одной семьей, растить детей. Теперь ты тоже часть нашего клана. Ты никогда не будешь никого бояться и ни в чем не будешь нуждаться. Но тебе придется смириться с обстоятельствами зачатия, Инга. В нашей семье принято подчиняться мужчинам. Смирение украшает женщину.

В машине прислоняюсь лбом к холодному стеклу.

Смотрю, как снег искрится на солнце. Тяжело. В районе груди тугой узел, который появился после разговора с Павлом.

Владу я не сказала.

И Павлу ничего не ответила.

Он склоняет меня к прощению.

Чего хочет, чтобы мы сидели за одним столом, и наши дети играли вместе?

Становится трудно дышать, тру шею.

— Милая, все хорошо? — не отрываясь от дороги, Влад берет меня за плечо.

Разве хорошо?

Трясу головой, чтобы не отвечать.

Он смотрит с болью, но ничего не говорит — что тут скажешь, и возвращается к дороге.

Мы едем молча.

В машине гробовая тишина.

Пока Влад жив, он не простит брата.

Надеюсь, что не простит.

Страшно даже думать об этом.

Дома Влад выходит с со Спартаком на лестничную клетку. А я, посидев немного, начинаю готовить ужин, чтобы голова не взорвалась от мыслей.

Замачиваю зелень в холодной воде.

Руки трясутся пока перебираю черри — для салата выбираю спелые, те, что похуже, для соуса.

Бегу в бытовые дела, лишь бы остановить в голове жвачку из страшных мыслей.

Возвращается Влад.

Смотрит, как кручусь по хозяйству, попутно вытирая слезы.

— Инга, — берет за руки, чтобы остановить. — Какие холодные… Замерзла?

Замерзло все внутри.

Руки — мелочи, холодная вода виновата.

А внутри такое опустошение…

Вакуумная пустота. Болезненное, неприятное чувство. Так же я себя чувствовала после того, как Дик привез меня домой после изнасилования.

— Скоро все узнаем, — Влад целует ледяную ладонь и прижимает к шершавой щеке. Приятно. — Если мой… Оставишь?

Вздрагиваю.

— А если не твой?

— Иди сюда, — он отводит меня от мойки и сажает на стул. — Если нет… Аборт после изнасилования можно сделать до двадцати двух недель.