Книга Табу, страница 140 – Евсения Медведева

— Как же вы познакомились с Панфиловым, Александр Петрович? – Олег сел напротив растерянного мужчины, исподтишка наблюдающего за дочерью.

— Мы уже довольно давно сотрудничаем. Костя Моисеев, царствие небесное, познакомил нас, – старик пытался закурить, но руки настолько дрожали, что огонь никак не хотел поджигать кончик сигареты.

— Александр Петрович, вы отдохните, а я позабочусь, чтобы вашу дочь доставили домой в ценности и сохранности, – оставил Олега наедине с растерянным Малинкиным, ведь знал, что в таком состоянии люди говорят много. Очень много…

Когда последние пьяненькие гости покинули территорию ресторана, а Куранов и Сизов, загрузив необъятную Янку и к тому времени чрезмерно пьяную Лену в свои авто, выехали за ворота, нам удалось расслабиться. Почти синхронно закурили, облокотившись на капот машины Наскалова.

— Это утомительно. Как выживают те, кто существует одними тусовками? Знаю некоторых, кто может за один вечер посетить пару приемов. Это ж не жизнь, а постановка, причем не самого талантливого режиссёра, – Олег поднял воротник пальто и закинул голову вверх, наслаждаясь мелкой снежной пылью, что порхала с самого утра.

— Посещать и организовывать – разные вещи, зятёк дорогой, – Моисей вышел из здания, задрал меховой воротник до ушей и неодобрительно посмотрел на нас. – А вам бы только посещать да расслабляться. Ты мне лучше по-родственному расскажи, зачем Панфилов сюда приехал?

— Сам ума не приложу. Неделю назад поймал меня в ресторане. Попросил встречи, – Наскалов снова закурил, внимательно всматриваясь в тлеющий огонёк сигареты. – Говорит, жизнь хочет новую начать. С женой.

Последние слова явно были адресованы мне. Но он зря старался, я и без его помощи места себе не находил. Ждал момента, чтобы стартануть в сторону пригорода. Тело ныло от зудящего желания прижаться к Кошке, вдохнуть её запах и стереть из памяти это въедливое пластмассовое лицо.

— С кем? – взревел Моисеев, хватаясь за голову. – Они развелись много лет назад. Да мы с Костей чуть заживо его не закопали. Он же рыдал как баба, стоя по колено в яме, которую сам себе и долбил в стылой земле. Рыл и рыдал в голос. Даже не пытался вымаливать прощения. Но за него тогда впряглись серьёзные люди, не было у меня полномочий, пришлось отпускать: заплаканного, униженного и обсосанного.

— Что, супружеский долг плохо выполнял? – нервно хохотнул я, не отводя глаз от бывшего «папы».

— Больной он. Извращенец! Мы еле довезли Оксану до больницы, когда нашли на полу супружеской спальни. Не простая она, в панцире, под толщей которого такие страсти кипят! А замуж выскочила из вредности, назло всему миру, но наказала только себя. Он избивал, унижал, а она терпела. Принимала все, как наказание и продолжала улыбаться отцу, пряча синяки, прорезы и растоптанную душу. Не знаю точно, что у них там случилось, узнал только когда приехал в город по делам. И раз я не смог присутствовать на свадьбе, первым делом брат повёз меня хвастаться зятем, которого так удачно «подобрал» единственной дочери. Подъехав к особняку, мы услышали крик из открытого окна подвала, а дальше все как в тумане. Кровь, плачь, а потом и вовсе отключилась. А ведь могли и не довезти до больницы. Сердце у неё больное, порок обнаружили поздно. Дуры девки, ой дуры-ы-ы… из-за мужиков. Любовь у неё была до гроба юношеская, до сих пор, наверное, любит, – Моисей быстро достал телефон и стал набирать номер, автоответчик на котором бормотал что-то безразлично-невнятное.