Онлайн книга «Пуанта»
|
«Интересно, при его отце все также было?» — наверно да. Петр, как ни крути, был потрясающим бизнесменом, даже отец это признает. Но вот что изменилось, я уверена — это интерьер. Думаю, что Макс и Лекс снесли все, что возможно было снести, чтобы изгнать дух отца и никогда о нем больше не вспоминать. И никто не вспоминает, если честно. За столько лет ни одна газета его не упомянула — для всего мира Петр Геннадьевич умер от сердечного приступа, и все, что от него осталось — «клочок» в газетенке среднего пошиба, что-то вроде некролога. Если бы не этот факт, я бы расценила сие, как особую форму казни — Damnatio memoriae[3][Damnatio memoriae (с лат. — «проклятие памяти») — особая форма посмертного наказания, применявшаяся в Древнем Риме к государственным преступникам — узурпаторам власти, участникам заговоров, к запятнавшим себя императорам. Любые материальные свидетельства о существовании преступника — статуи, настенные и надгробные надписи, упоминания в законах и летописях — подлежали уничтожению, чтобы стереть память об умершем. Могли быть уничтожены и все члены семьи преступника.], а может это просто современное ее воплощение? В любом случае, это неважно. Петр Геннадьевич жив, он в Японии, откуда и сам не хочет уезжать — говорит, что там он нашел спокойствие, которое не сможет сохранить при всех соблазнах Москвы. Помню, когда мы с Августом последний раз были у него, он сказал: — Наверно, я слишком слаб, Амелия. Власть — она портит, извращает, и я не могу ей противостоять. Мне больше нравится отстранённость. Так, по крайней мере, я могу быть собой, а не тем человеком, который даже мне не нравится. — Но вы здесь, как в клетке… — Разве? Я могу делать, что хочу, есть и гулять, когда хочу. Читать о своих сыновьях и дочерях, гордиться ими… видеть внука. Этого мне достаточно. — Если бы вы с ними поговорили… Он тихо смеется, мотая головой. — Ох, Амелия, я сделал столько плохого им, что они никогда не захотят этого, и лучшее, что я могу — быть в клетке. Грустно это как-то, если честно, видеть живое воплощение фразы «что имеем не храним, потерявши плачем…», но что поделать? Он прав. Вряд ли кто-то из семейства Александровских, готов будет его хотя бы выслушать, не то, чтобы простить, и я их не виню. — Проходи давай! — шипит на меня моя провожатая, а я прихожу в себя от потока мыслей, слегка киваю. Не заостряю внимания на пренебрежении в ее голосе — это лишь залог моего успеха, а не способ меня обидеть. Бросаю взгляд в гладкую, зеркальную поверхность шкафа с документами прямо перед входом, и усмехаюсь. «О да, все именно так…» На мне одета странного вида юбка. Длинная такая, вязаная, цвета детской неожиданности. К ней в ансамбль отлично вписалась блузка с воланами, а конечным штрихом являются туфли с тупым носом на толстом каблуке и плотные чулки. Наряд мы, конечно, искали долго… Три часа назад — Господи, ты выглядишь просто нелепо! — Лив ржет так громко, что на нас обращают внимания все, включая глухую бабульку на входе, которая выбирает крышки. Это последний магазин на рынке, куда мы зашли. Везде вещи более-менее приличные, а мне нужен комплект из разряда «прощай, молодость», вот поэтому я и стою сейчас у зеркала в юбке ниже колена, которая толще брезента раза в три-четыре, и водолазке с огромным зайцем, что нашла Лив. |