Книга Бывшие. Любовь, удар, нокаут, страница 1 – Ария Тес

Тимур, 27

Почти все те, кого я знаю, до боли обожают сантименты. Они любят делиться историями из детства, любят рассказывать о каких-то своих, особых местах или о друзьях и их проделках. Это неважно. Тема прошлого для меня — табу. Я не люблю вспоминать свой гребаный город, на котором наростами то тут, то там неловко натыканы пятиэтажки. Не люблю думать об их угнетающем цвете, о потертых фасадах. О том, сколько рвани и алкашни забивается по зиме на чердаки и распивает свои вонючие чекушки… твою мать, как еще не ослепли-то от них, да?

Я не люблю. Даже больше! Ненавижу думать о своих «приятелях», которым всегда было достаточно сесть на диван, почесать яйца и залиться очередной бутылочкой темного. Или светлого. Какие у них нынче вкусы? Без понятия. Я ни с кем из прошлой жизни не поддерживаю отношений, и если бы даже увидел кого на улице — прошел бы мимо и усом не повел.

Кто-то скажет — урод ты моральный, Аксаков, вот и весь вывод. У тебя банальная фобия гребаной провинции, но, вообще-то! Так! На минуточку! Там тоже живут люди.

И я их поздравляю! Ха! От всей души, мать его, а отрицать? Ничего не стану. Ни за что. Может быть, даже принципиально все подтвержу, ведь лучше же быть уродом моральным, чем рассказать правду. О том, что вместе с этими рожами в моей памяти возникают образ отца-алкаша, который бил меня и мать нещадно всем что под руку попадет. Однажды все зашло настолько далеко, что он привязал ее к стулу и орал: где деньги, сука?! ГДЕ ДЕНЬГИ?! МНЕ НУЖНО ВЫПИТЬ! Я ЖЕ ПОДОХНУ!

Мне было… сколько же мне было? Шесть, возможно, семь? Не суть вообще. В том возрасте я впервые получил кулаком по роже так сильно, что меня, похоже, отключило на пару секунд.

Мама очень жутко кричала…

С надрывом.

Я целый год видел ту ночь в липких кошмарах, и каждый из них сопровождался таким вот криком на разрыв. И другими: ГДЕ ДЕНЬГИ, СУКА?! Я ЖЕ ПОДОХНУ!!!

Кстати, через год он действительно подох. Сердце. Мне до сих пор жаль, что это случилось быстро и без страданий.

Казалось бы, да? Все. Мы с матерью освободились, чего тогда ты так презираешь свой город?! Ха! Скажу я вам и добавлю: ха-ха!

Мой папаша кутил так, что слава о нем расходилась волнами. Он покрывал дерьмом все, что находилось в радиусе десяти километров, и порой, даже люди, которые имели глупость поздороваться с ним за руку, попадали под гребенку общественного порицания. Что говорить о его жене и сыне, да?

Слава моего отца преследовала меня долго. В школе, в магазине, на улице. Он умер, а ходил за мной везде по пятам. Как грузная, воняющая водкой тень — и это было сложно… Матери тоже доставалось. Косые взгляды, шепотки, осуждение… полагаю, все эти прелести автоматически прикладываются к жизни в фактической деревне. Что там еще делать? Кроме как кидать камни в огород ближнего, правильно?

Мне стало дышать попроще ближе к пятнадцати, когда я впервые подрался. Тогда, к слову, со мной произошло и некое переосмысление: сила — моя, собственно, сила. И да. У меня есть к этому явная предрасположенность и талант. Порой, грешным делом, я даже благодарил отца за то, что он провел меня через ад, ведь наверно, не имей я всего этого за плечами — я бы не стал тем, кто я теперь.

Они называют меня Буйвол.