Книга Прости меня, Вероника!, страница 226 – Евгения Султанова-Ус

Марк видит, что я надула губы. Отворачиваюсь от него.

— Или ты не хочешь, чтобы я был рядом?

Марк тоже встал с лавочки. Он обнимает меня сзади, прижимает к себе.

Как это не хочу? Это чуть ли не единственное моё желание! Я поворачиваюсь к нему.

— Я очень хочу, чтобы ты был рядом.

— Тогда вопрос решён, - отвечает он, целуя мой лоб.

Мне его не переубедить. Он упрямый. Порой, даже упрямее меня.

— Пойдём домой? – предлагает Марк, беря меня за руку.

Я киваю.

Мы заходим в дом. Снимаем верхнюю одежду.

— Мне звонила вчера София, - говорю я, когда мы устраиваемся на диване, смотрим, как в камине трещат дрова.

— И что?

Я придвигаюсь ближе к Марку, смотрю на него.

— Она зовёт нас в гости на выходные. Мы можем поехать. На следующей неделе.

Марк морщится. Он не хочет ехать к отцу. Их отношения не стали лучше после празднования Нового года. Я бы сказала хуже, после всего, что Марк тогда сказал Николаю. А ведь я так хотела, чтобы Марк смягчился и начал хоть иногда общаться с отцом.

— Я не особо хочу к ним, - отвечает он. Отворачивается.

— Неужели ты всю жизнь будешь ненавидеть отца? Тебе не кажется, что пора зарыть топор войны и сблизиться с ним.

— Ника, ты опять меня поучать начала?

Марк убирает от меня свои руки. Встаёт, подходит к камину и берёт фото с полки. То самое, где он запечатлён с отцом.

— Не отдаляйся от меня, - прошу его.

Он поворачивается. Я вижу, что он злится.

— А ты не пытайся помирить меня с Николаем Романовичем, Ника! Этот человек большую часть жизни даже не вспоминал обо мне! Плевать ему было, как я живу и какие у меня проблемы! И ты хочешь, чтобы я в одночасье всё это забыл, расцеловал его, и мы стали счастливой любящей семьёй? Так что ли? А как же годы, когда меня дразнили безотцовщиной? Когда смеялись надо мной, что я типо маменькин сынок! Когда я получал тумаки и не отец вступался за меня, а совершенно посторонний человек! Этот человек мне чужой, понимаешь?

Он размахивает фотографией в рамке.

— И я не собираюсь закрывать глаза на всё, что было только из-за того, что мой папенька захотел вдруг стать частью моей жизни.

Он кидает фотографию на пол и стекло трескается.

— Марк, что ты делаешь?

Я вскакиваю и поднимаю рамку. Но Марк выхватывает её из моих рук. Он вынимает фото из разбившейся рамки и рвёт её. Потом бросает в камин.

Я наблюдаю за его действиями молча. Потом разворачиваюсь и ухожу наверх.

Сажусь на кровать в спальне. Марк не пошёл за мной.

Сижу минут десять. За дверью тишина.

Я встаю и иду вниз. Марка нигде нет. Подхожу к окну. Вижу как "Шевроле" отъезжает от дома.

Прекрасно. Он обижен на меня. Я знаю это. Но я на него не злюсь за то, что он наговорил.

О, нет, я не злюсь на него. Я злюсь на себя. Я скрываю нечто важное от любимого человека. Дневник его матери. Я не могу решиться показать его Марку. Я боюсь его реакции.

Нахрен это гребаное примирение. Я не хочу его. Не хочу делать вид, что между нами с отцом всё хорошо. Я много думал о том, чтобы сблизиться с ним.

В прошлом году, когда мама вдруг заявила, что я должен повидаться с ним, я был против сначала. Но она меня уговорила.

Я старался. Правда старался. Какое-то время даже жил с ним, ездил с его семьёй в загородный дом, проводил с ними время. И отец был этому рад, я видел.