Книга Простивший не знает правды, страница 2 – Женя Шуменко

Холодная цепь нунчаков плотно обвила его крепкую шею, и он хаотично задергался, пытаясь выйти из удушающего приема.

— Добивайте! – приказал человек, голос которого он знал много лет, и на Пахомова посыпались многочисленные удары.

Он пытался закрыться и защитить себя, но цепь сжимала горло все плотнее и плотнее, отчего голова закружилась, в глазах начало темнеть и стало тяжело дышать…

Последнее, что видел каратист Пахомов, умирая на твердой, холодной земле, – это орудие его собственного убийства, которое было оставлено рядом с его истекающим кровью лицом.

Ровно в три пятнадцать утра в отделение милиции вошел лысый мужчина крепкого телосложения, в футболке и спортивных штанах, держа в левой руке небольшую черную кожаную барсетку.

Дежурный Савельев дремал за стеклом, сидя на жутко неудобном стуле и тихо похрапывая. Маленький вентилятор, стоявший перед ним на рабочем столе, обдувал его вспотевшее лицо теплым воздухом. Удивляться тут нечему: июль месяц всегда был самым жарким в городе N. Раскаленный воздух, дышать которым очень тяжело, а порой практически невозможно. К тому же, как назло, всю неделю было полное отсутствие дождей, и жара не спадала даже ночью.

Мужчина постучал костяшками по стеклу, отчего Савельев подскочил на стуле. Зате, потерев пальцами свои уставшие и сонные глаза, он внимательно всмотрелся в лицо посетителя.

— А, это вы, – узнал он в стоящем напротив известного в городе спортсмена и тренера по карате Анатолия Калинина. – За «немцем», что ли, своим приехали?

— За «немцем»? – недоумевающе переспросил тот и провел рукой по лысой голове.

— Штерн Евгений Александрович – ваш спортсмен будет?

— Наш, наш, – мотнул он головой в ответ.

— Ну я и говорю: за «немцем». Фамилия-то у него немецкая, – постучал Савельев ручкой по раскрытому дежурному журналу, лежащему на столе.

— Сколько? – коротко бросил Калинин, не желающий вступать в длительные беседы, и расстегнул замок барсетки.

— Так это… – замямлил дежурный, обводя ручкой в журнале фамилии задержанных этой ночью людей. – Челюсть он сломал парню. Использовал приемы карате. А карате у нас что? Правильно: запрещено Уголовным кодексом СССР.

— На выезде кто был?

— Чуриков с напарником. Доставили его в отделение вместе с наркошей. Оба уже домой уехали. Сказали: завтра утром следователь придет и разберется, кто прав, кто виноват, – старался не смотреть ему в лицо дежурный. Внешность Калинина немного устрашала: широкий, когда-то сломанный в уличных боях за деньги нос, пострадавшие от тех же самых боев уши, больше похожие на огромные пельмени. Высокий мужик, обладающий недюжинной силой… Поговаривали, что он может, как в кино, дать в голову с прыжка и сломать челюсть махом ноги, или, как называли этот прием, «вертушкой»…

— Столько пойдет? – протянул Калинин ему двести долларов сквозь небольшое окошко в стекле.

— Не знаю… – вспотел еще сильнее жирный Савельев. Глаза его при виде денег забегали. – Конечно, наркоман этот виноват. Он первый на него напал. Но карате… Понимаете, Анатолий Юрьевич… Черный пояс у «немца» этого, вашего…

Калинин усмехнулся, пошарил рукой в барсетке и молча просунул через окно еще пятьдесят долларов.