Книга Феникс, страница 164 – Иса Белль

Битые стёкла, от вылетевших наружу окон первого этажа, сверкали в ночи, трава проросла внутрь здания, а ветер раздувал остатки сожжённых вещей, которые не успели покинуть это место за столько лет.

Потерять этот дом было так больно, что когда я смотрела на то, как Талия тащила Джулию к машине скорой помощи в одиночку, а Доминик всё ещё не выходил из огня, чувствовала, как моя душа врастала в почву, оставаясь здесь. Я до последнего верила, что Ксавьер и Анна выйдут из особняка вместе со своим сыном, потому что в моей голове они просто не могли умереть, потому что меньше всех заслуживали встретиться со смертью.

Я помнила своё горе, когда осознавала, что больше не могла увидеть их, но ещё больше меня убивало то, что чувствовали Джулия и Доминик, оставшись одни.

Поэтому мне было легко понять желание мужчины, который собрал меня в кучу, а затем развалил обратно, сделать это. Я не винила его, потому что хотела, чтобы кто-то, как и Доминик заботился о своей сестре, заботился и обо мне.

Я думала, что он злился на меня, потому что я засасывала его в пучины грязных сплетен, которые могли образоваться в любой момент, если бы моя мать или Лоренцо проболтались кому-то, но даже не вспомнила о том, что когда-то причинила Джулии поддельную боль, о которой он мог очень легко узнать и начать охоту на меня.

Я думала, он знал, о случившемся в школе, думала, она рассказала ему, почему решила сделать так, но не вдаваясь в подробности, о которых узнала в том туалете.

Доминик был нежен со мной всё время, что мы успели провести, пока он не бросил меня. Шесть месяцев я гадала, что стало причиной его отторжения от меня, и в голову приходила лишь мысль, что он знал, что во мне не текла итальянская кровь, которая, как я думала до вчерашней ночи, была для него так важна.

Но он так обнимал меня, когда, наконец, увидел моё тело, не окутанное тьмой, что всё, что я могла делать это плакать, чувствуя его за своей спиной. Ему не нужно было говорить мне, что его никак не касалось то, кем был мой настоящий отец, потому что то, как он нёс меня в свой дом, пока Джулия следовала за нами, как целовал мои руки и не скрывал боли в своих глазах, увидев меня полностью, говорило само за себя.

И поэтому сейчас мне было так плохо, когда я сидела здесь, потому что знала, что мои чувства к нему были взаимны. Я так хотела познать любовь, а когда, наконец, смогла получить, сама лично отказывалась от неё.

Я думала смерть сможет подарить освобождение, но пока летела вниз, ожидая встретиться не с гущей воды, а с твёрдостью земли, поняла, что уже стала жалеть о том, кого бы больше никогда бы не смогла снова увидеть.

Доминик. Джулия. Кая. Мисс Уильямс и Мистер Гриффин. Мои малыши. Может быть, я бы даже заскучала по гримасам Кристиана. По отвязным шуткам Сантьяго.

Они стали маяком, удерживающем на месте и не позволяющем двигаться к краю. Они стоили того, чтобы продолжать жить ради того, чтобы хотя бы наблюдать за ними.

Я заправила волосы за уши и подняла одну прядь к носу, чтобы вдохнуть аромат Доминика, который каким-то образом всё ещё оставался на ней после наших долгих объятий.

Я поняла, что спала в его комнате, как только легла в кровать и окуталась его теплом, затем заметила фотографию в рамке на прикроватной тумбочке, на которой была я вместе с девочками, и это повергло меня в шок. Даже у меня не было этой фотографии с того дня в парке. На самом деле у меня вообще их не было. Люди хранили на фотокарточках самые счастливые моменты своей жизни, а у меня их почти никогда и не было.