Книга Сделка. Я тебе верю, страница 15 – Рина Беж

Миленько, да.

Только что-то чем больше обо всем думаю, тем сильнее напрягаюсь.

Слишком уж сложная комбинация вырисовывается. К ребенку Семеновой и собственного мужа отношения я не имею. Но мне его настырно приписывают. А ведь он — не опухоль, со временем не рассосется. Через полгода родится.

И тут закономерный вопрос: что будет дальше?

Ясно уже одно: меня не отпустят, свободы не дадут. Не зря ж плетут такие хитромудрые кружева из лжи и обмана, опутывая, как паутиной, всё крепче и крепче.

И тогда что? Что они провернут после Ольгиных родов?

Неужели действительно вручат мне чужого младенца? Заставят принять плод любви мужа и любовницы? Вынудят его воспитывать?

А когда откажусь? Снова пригрозят и додавят?

С чего им это нужно? В чем суть многоходовки?

Ладно я — тут ясно — им на меня срать с высокой колокольни. Пока есть чем шантажировать, будут это делать. Но ребенок-то в чем виноват? Это же их собственный внук, плоть от плоти, к которому я, как бы не душили, не воспылаю любовью ни с первого, ни даже со второго взгляда.

А Ольга?

Как станет действовать она — настоящая мать? Представляю её, добровольно протягивающую мне орущий сверток, и хмурюсь. Бред же получается.

Я б за кровиночку загрызла, но не отдала... Она сможет?

А ее отец — Валентин Петрович? Тоже одобряет происходящее? Его бездействие конкретно так напрягает. Что это еще за позиция невмешательства, когда по сути единственную любимую дочь, прежде нерожавшую, записывают в сурмамы и собираются лишить кровиночки?

Или все же не собираются?

Мы что ж... вчетвером жить будет?

Вопросы... вопросы... вопросы.

Чем больше раздумываю, тем сильнее волосы на голове шевелятся.

Неспроста все это, ох, неспроста.

Шаталов-старший явно вынашивает какую-то конкретную цель, которую я, к сожалению, пока не улавливаю. Не могу просчитать, но почему-то заранее предчувствую опасность.

А раз так, то мне обязательно нужно ее выяснить. Выяснить и попробовать себя обезопасить.

Но это позже, а пока следует зафиналить слишком бьющую по нервам беседу.

— А ты, Иван, как поживаешь? Счастлив? — смещаю акцент разговора с себя на него. — Уже нашел свою идеальную дев. вочку?

ДАРЬЯ

Дев… вочку.

Да, лучше пусть будет «девочку», чем «девственницу», слово, которое использовал Тихомиров пять лет назад при нашем последнем разговоре. Разговоре на троих, где присутствовали я, он и Ярослав.

Да, даже последнего разговора тет-а-тет с любимым человеком у меня не вышло.

Судьба-злодейка воспротивилась.

Грустно хмыкаю, в очередной раз вспоминая тот вечер.

Была середина осени. Я только-только поступила на первый курс университета.

Кафедра иностранных языков — всё как хотела. Прошла по баллам на бюджет без всякого блата и страшно собой гордилась.

Отец недовольно пыхтел, но молчал.

Он мечтал засунуть меня на финансовый, чтобы позже приобщить к семейному делу и постепенно ввести в совет директоров. Но дал один-единственный шанс пробиться самой, куда пожелаю, и отступить, если смогу.

Я смогла. Он тоже сдержал слово.

Иван встретил меня после занятий, где я задержалась, проторчав несколько часов в библиотеке, и повез ужинать в кафе. У нас как раз был тот самый волнительный период первого официального месяца знакомства, когда и хочется, и можется, но каждый шаг страшит. Точнее, страшил он лишь меня, явно не парня на десять лет старше.