Книга Малера, страница 94 – Хелен Кир

— И как ты себе это представляешь? — кричу ему на повышенных.

— Успокойся уже! — гасит меня Мот. Он не спеша надевает измятую футболку и застегивает джинсы. — Ты реально мне не веришь, Лер? Я тебе только что все рассказал.

— Врешь-врешь-врешь! — тычу в него пальцем, сидя на земле.

— Да не вру! Какой смысл? — наклонившись, орет на меня.

Выпрямляется, раздраженно прочесывает затылок и снова нагибается, уперев руки в колени. Вот его лицо, совсем близко. Замечаю в глазах тревогу и беспокойство, но одновременно и злость там тоже хлещет.

Понятно, был бы прав, то не раздражался бы. Отмахиваюсь и повернувшись, роюсь в траве, ищу потерянные трусы. Этот атрибут становится неразделимым с Филатовым. Встав на четвереньки, ощупываю траву в надежде найти хлопковый комок. Платье задралось на попе, одергиваю его ежесекундно, хотя какая уже разница после того, что здесь было. А здесь было!

Я подсаживаюсь на Мота, как на запрещенку. С ним просто труба! «Люблю» — ни с чего бомбит в голове, и в ту же секунду слезы скатываются по носу и падают в зелень. Набрехал? Определенно! А вот я и правда люблю, но ни черта ему не скажу теперь. Просто мы сейчас прощально занялись самым башнесносящим сексом на свете и все. Потом ничего не будет, это в последний раз. Филатов больше не мой.

— Опять ревешь? — присаживается рядом. — Повернись, я сказал!

Я отбиваюсь от него руками, упираюсь в грудь и прячу лицо. Если еще раз обнимет, не уверена, что смогу отказаться от еще одного прощания, а потом еще. С ним невозможно остановиться, в законченную маньячку превращаюсь, когда он рядом. Одним видом сносит мои оборонительные позиции и берет в плен, но какой же этот плен чувственный. Сопротивляться долго не получается просто потому, что он сильнее. Блокирует и прижимает, сажает на себя верхом, сжимает в кольцо. Сижу лицом к лицу и нет возможности даже отвернуться. Глаза в глаза.

— Верь мне, — давит интонациями, почти приказывает. — Ты должна, понимаешь? Илья мой крестник. Его мать поехала в надежде наладить контакт с отцом мальчика. Я не мог их бросить, ясно?

— Ты и гулял с ними, да? В парке? — не успев прикусить язык, выпаливаю ревностно.

— Откуда…? — удивленно спрашивает, потом слегка встряхивает. — Давай, Лер, по порядку. Рассказывай теперь ты.

Не буду говорить, что мне стоило перекачать с папиного телефона на свой фотку, но теперь я показываю ее Филатову. Он с интересом рассматривает и улыбается. Наблюдаю за ним и не вижу во взгляде смятения или смущения, только любопытство присутствует.

— А-а, это Илюшке как раз четыре года исполнилось. Оксанка опять в депрессию впала, я еле ее вытащил. Не хотел портить праздник парню. Кое-как растормошил, вот хотя бы улыбается здесь. Лер, а откуда фотка-то?

После невинного вопроса ощущаю очумелое смущение. Сдать папу? Как объяснить наличие кадра? В голову ничего путного не приходит от слова совсем. Зеро в башке, белизна. Разболтав на минуту осадок горечи, впадаю в транс и не знаю, что ответить. Я реально ощущаю свое натянутое лицо и максимально сухой язык. Моргаю со звуком протирания, будто несмазанное колесо. Веки словно пластиковые, они странно опускаются и поднимаются, будто и глаз неполностью закрывают. Боже, боже, опять впадаю в состояние неадеквата. Да что ж такое!