Книга Серийный убийца: портрет в интерьере, страница 94 – Александр Люксембург, Амурхан Яндиев

На первый взгляд, стихотворение это могло бы показаться образцом любовной лирики. Потом, приглядевшись к тексту и выудив из него слова «да, все это грезы во сне», мы имели бы формальное право заключить, что в приведенных строках присутствует отзвук какой-то особо впечатляющей эротической фантазии. Но автор делает под текстом многозначительную приписку. «Это меня больная муза посетила в момент головной боли», — и нам все становится ясно. «Больная муза», вдохновение, посетившее узника, — то лучшее, что дано ему. Он упивается, наслаждается, распаляется теми картинами, что возникают в миг контакта. «Летя в белоснежного облака лаву», он испытывает ни с чем не сопоставимое наслаждение. Из этого состояния не хочется выходить — пусть длится непрекращающийся сон. Ах, если 6 можно было остановить мгновение!

Но Муханкин не только пишет, но и комментирует свои тексты, пытаясь определить собственный статус писателя и мемуариста. В тетради № 6 мы обнаруживаем удивительное по своей откровенности признание, которое заслуживает самого пристального интереса и внимания.

Разные люди, разные судьбы. Одним в жизни везет, другим нет. Первыми восхищаешься и завидуешь искренне им. Вторым не позавидуешь, к ним мало интереса, они мало где были и мало видели, мало о чем могут рассказать, потому что о незавидной судьбе мал и скучен рассказ и много серого цвета. Однако если внимательно читать мои тетради, то можно и меня как автора оценить по серости моего творчества и иметь обо мне определённое представление. Хотя читатели бывают разные и каждый меня представит по-своему, зацикливая свое внимание на некоторых местах моих рассказов. Как бы то ни было, а в тетради описана правда. Можно было бы о многом умолчать — тогда моя писанина, творчество так сказать, для читателя теряет имеющуюся небольшую, но цену. Писатель из меня плохой — нет таланта, и еще есть причина — моя малограмотность. И, как человек необразованный, я не имею творческого дара и не владею художественным словом. А хотелось бы оставить после себя в жизни след.

Очень жаль, что у меня нет времени описать свою жизнь подробно, да и возможности нет. У меня была и другая жизнь, о чем здесь нет даже намека. Первая, описываемая, вторая — параллельная. Эти жизни из осторожности я не пересекаю, так как это может привлечь повышенный интерес некоторых людей к моей личности и моему второму образу жизни. И все же хочу сказать, что я во втором образе жил, а в первом пытался быть как все, страдал, мучился и существовал. Вот теперь и пишу о своем существовании среди людей. И хочу, чтобы было понятно и то, что моя личность не такая, как все. Я и сейчас не желаю быть как все. С детства у меня оторвана и выбита смелость, душевная доброта, способность жить для людей и для блага людей. Я родился и был виновен в том, что я родился незаконнорожденным. В своей незавидной судьбе я считаю себя виновным. А хватит духу и мужества государству и людям, которые топтались по моей жизни и судьбе, сказать об этом и признать и себя в этом виновными? Нет! Не хватит! Среди кого же я жил тогда? С кем я рядом был? Так убейте теперь меня! На большее у вас не хватит!

Муханкин прямо и недвусмысленно заявляет о том, что по существу вторая, невидимая, параллельная жизнь развивалась у него одновременно с первой, видимой, в которой он прошёл непростой и долгий путь от изощренных фантазий до страшных кровавых попыток их реализации. Но он отчасти вводит нас в заблуждение, утверждая, что пишет в своих заметках лишь о первой жизни, той, в которой пытался быть как все. Но на самом деле его вторая жизнь, пусть и не афишируется, не излагается подробно, но все же присутствует здесь и дает о себе знать — особенно в тех частях его текста, в которых он, дистанцируясь от подлинных фактов, максимально дает волю своему воображению. Именно тогда, когда «романист» Муханкин, отойдя от чисто биографической канвы, переходит к подробно, в деталях разработанному эротическому тексту, в котором, в обличьи не знающего устали, великоопытного героя-любовника он добивается очередных побед, мы начинаем обнаруживать все новые и новые штрихи из второго, потаённого бытийного слоя. И вместе с тем именно в этих разделах проявляется, возможно, в наиболее очевидной форме специфика его весьма своеобразных литературных способностей. Муханкин-писатель, конечно же, лукавит, стремясь уверить нас в неумении овладеть искусством художественного слова. Муза творчества все-таки «распалила» его. И «с упоением страсти» он создает многомерную фантазийную картину своих донжуанских «подвигов».