Книга Серийный убийца: портрет в интерьере, страница 19 – Александр Люксембург, Амурхан Яндиев

Когда мы прибыли в село Маньково Чертковского района, нас сдали, как положено, дежурному по спецшколе. Нас развязали, и выяснилось, что в рюкзаках наших лежат кирпичи, и их мы тянули от самого Ростова, не снимая. Нас всех отвели на другую вахту, проходную в изолятор, и раскинули по камерам до следующего дня.

На другой день нас повели в кастелянскую, где мы свои вещи оставили, а получили казенную одежду, матрасы и все что положено иметь воспитанникам в том заведении.

Не знали, в какой класс меня определить, так как я не знал школьной программы и за третий класс. Из таких, как я, сделали объединенный класс, где надо было учить программу третьего и четвертого классов. И начались мои новые мучения. Режим дня расписан по минутам, и ни шагу влево-вправо.

В школе этой была заведена неведомо кем балльная система. За нарушение режима снималось с отряда до 25 баллов, а за что-то хорошее прибавлялись на отряд баллы. Нельзя было по корпусу бегать, быстрым шагом идти, быть где-то вне отряда, разговаривать в строю, столовой, умывальнике, на проверке, во время физзарядки, около санчасти, во время утренней и вечерней уборки помещений, в школе на уроках и на работе и так далее. Нельзя было рассказывать о домашних похождениях и о темах, приближенных к ним. Все нельзя, и за все наказание.

Режим содержания можно было растянуть в любую сторону. Перевоспитанием считалось, если воспитанники друг за другом наблюдают, и на подведении итогов за день (перед отбоем это делалось в школе) каждый воспитанник должен сказать перед всеми в отряде, что ему известно о чьей-то провинности или поступке, и вынести свое предложение о наказании того, о ком рассказал. А если вдруг кто-то о ком-то что-то знал и не сказал, то он считался вдвойне виновным и наказывался сурово — вплоть до карцера.

В карцере сидели от суток до двух, 24 часа или 48 часов. Питание в карцере было пониженным. Если кто-то попадал в карцер, то там его раздевали до трусов и ставили перед глазком на дверях по стойке смирно, и не дай Бог дежурный увидит, что ты не стоишь перед глазком в камере, а лежишь на полу, ходишь, сидишь, — будешь битым.

В камере изолятора все так же, как в тюрьмах, только кровать стоит с голой сеткой и более ничего нет. Камера с тусклым светом, маленьким окошечком, в два слоя решетка. Бывало, воды на пол пару ведер выливали с небольшим количеством хлорки. На колени перед глазком ставили. И так далее.

Придраться можно было ко всему. Коронным номером в школе было писать в постановлении «неактивное поведение», «грубость старшим», «хамство» и так далее. Однако беспредельная наглость, хамство и грубость были со стороны дежурных, учителей, мастеров, воспитателей.

После отбоя и до шести утра в туалет по одному ходили, и хоть в штаны наложи, но не пойдешь в туалет, пока первый не вернется оттуда. Сутки расписаны по минутам, поэтому на оправку ходили строевым шагом. Время оправки зависело от настроения такого же, как и все воспитанника; только тем он отличался, что морда побольше и кулак, но зато он со всеми строем не ходил, а сбоку, в стороне.

В каждом отряде было по несколько активистов, как и на малолетке, которые пользовались определёнными благами от администрации. И как в колонии, так и там, в школе, в хозкаптерке или умывальнике актив отряда вёл профилактическую работу через кулак с теми воспитанниками, кто были не такие, как все, кто где-то что-то нарушил, подозревались в чем-то или не угождали воспитателю или кому-то из администрации школы.