Книга Темная флейта вожатого, страница 122 – Владимир Волков

Регалии и почести его не интересовали, деньги тоже. Сочинять ему также не нравилось, хотя он умел и одно время писал вещи на заказ. Даже к собственному детищу, оркестру «Октава», который за пять лет стал известен на весь Союз, он относился с пренебрежением.

Первое время я не придавала чудачествам Германа особого значения, ведь между нами были световые годы в плане образования, так что я прощала ему любые заскоки, которые просто обязаны иметь все одаренные люди. Однако уже после первого года совместной жизни я начала беспокоиться. Все это очень напоминало болезнь.

Из лаборатории он выходил то задумчивый, то раздраженный, то в состоянии исступления – казалось, вот-вот начнет крушить все вокруг. Словно золотоискатель, который изо дня в день промывает тонны пустой породы, не видя ни крупицы ценного металла, Герман тоже что-то искал и все не находил. Ни разу не вышел он из комнаты довольным или удовлетворенным. Ни разу даже не улыбнулся и не вздохнул с облегчением.

Как-то раз он поехал с гастролями по стране. Это было осенью 1976 года. Вернулся в декабре каким-то чужим: в глазах нездоровый блеск, в движениях – возбуждение, речь сбивчивая, но в целом радостный, на подъеме. Несколько дней он пропадал в театре, а потом как-то сказал:

— В конце марта играем новую программу. Для детей.

Я не успела ничего спросить. Он вдруг набросился на меня и взял чуть ли не силой. Это было на него непохоже. Как будто другой человек. Я даже обиделась, попыталась намекнуть ему, но муж как будто не замечал, что творилось с ним и вокруг. Репетиции захватили его. Герман три месяца почти не бывал дома. Я как-то полюбопытствовала, что они будут играть. В программке анонсировались Бах, Гендель, Паганини, Шостакович, но мне показалось, что гвоздем программы было что-то другое.

Стояла ранняя весна. В день выступления Герман был возбужден и чем-то напуган. Как солдат перед боем. Все метался по комнате, что-то искал, не находил и от этого еще больше нервничал. Перед уходом муж строго-настрого наказал мне сидеть дома. И еще, это мне показалось страннее всего, он зачем-то прихватил с собой флейту. А для чего? Он же дирижировал оркестром. Это меня испугало неимоверно.

Я, конечно же, не вытерпела и поехала в театр. Устроилась в ложе и сжалась в кресле в ожидании неизбежного. Меня била дрожь, хотя еще ничего такого не происходило. Когда на сцену начали выходить музыканты, я затаила дыхание в ожидании чего-то невероятного. Последним появился Герман, и от его вида я буквально оледенела, как будто очутилась по горло в холодной воде. Я поначалу не сообразила, что не так, но потом поняла: он вышел с флейтой, а зачем она дирижеру? Он же не солист. И тем не менее он вынес инструмент, положил его на пюпитр, приготовил.

Наконец он повернулся, взмахнул руками, и оркестр заиграл. Это был Бах, «Пустячок». Ничего особенного, Бах как Бах. Сыграли. Начали другую вещь. Кажется, Брамс, «Венгерский танец». Потом вальс-шутка Шостаковича. Но, несмотря на легкость исполняемых произведений, холод охватывал меня все сильнее. Я понимала, что это все прелюдия к основному действу.

Когда это началось, я не могу сказать. Я вдруг обнаружила себя погруженной в какое-то невообразимое месиво звуков. Это была какофония, музыкальный бред, звуковой мусор. Как будто куча гниющих отбросов обрушилась на меня, потому что от этой музыки прямо-таки тошнило, выворачивало наизнанку. Ничего более ужасного я никогда не слышала.