Книга Пионеры не умирают, страница 101 – Елена Булганова, Ольга Кудрявцева

И все же примерно треть тех, кто выскочил ночью из корпусов и вдохнул странный дым, готовы точно не были, они лежали по комнатам бледные, даже зеленоватые, а между ними с тазиками метались вожатые. Среди них не было Димы и Риты, хотя за Осипову Боря все равно переживал – она все еще была в шоке, говорила медленно и через силу, при каждом удобном случае уходила и бродила где-то одна.

Они с Димкой обсудили событие вдоль и поперек, и Васильев теперь реже и неохотнее упоминал Игоря – понял, что устроить такую заварушку вожатый никак бы не смог.

После обеда Боря опять вспомнил о том, что нужно отдать ключи, и сразу от столовой зашагал в сторону кирпичного сторожевого домика. Но дверь в него оказалась заперта изнутри, а сам домик имел какой-то сонный вид, занавески на окнах были плотно задернуты. Шварц подошел к среднему окну, под которым валялся деревянный чурбан, с которого Штаны-на-лямках подслушивал их со сторожем беседу, встал на цыпочки, отогнул угол занавески и принялся вглядываться в полутьму.

На столе громоздилась посуда, частично она была сложена в большую миску. На обеих кроватях кто-то спал, он отчетливо видел две головы, светлую и темную, и натянутые до самого носа простыни. Борис немного удивился, но потом вспомнил, что ночь у Ивана Петровича выдалась тяжелая, а следующую он обещал начальнику провести на дежурстве. Видимо, теперь он набирался сил, пока все тихо.

Шварц решил напроситься ему в помощники – будет после отбоя потихоньку смываться из комнаты и охранять лагерь от всякой нечисти. А если старик откажется от его помощи – а он наверняка откажется, это же не по правилам, – так что с того? Территория большая. Может, и Димка захочет составить ему компанию.

Здесь, в стороне от корпусов, было хорошо, тихо. Боря сам себе признался, что устал от всех этих непонятных событий, обсуждений и гипотез. За последнюю пару дней он даже ни одного нового запаха не положил в копилку памяти, а тут, между сторожкой и забором, уместилась целая полянка клевера и упоительно-сладко пахло еловой смолой.

Мальчик заодно осмотрел забор и сочувственно поцокал языком: м-да, такой перелезет любой мало-мальски тренированный подросток. Забор был довольно высокий, из витых железных кольев, но наверху эти колышки любезно закруглили, чтобы тот, кто захочет форсировать препятствие, не накололся на острый штырь.

Размышляя об этом, Боря обогнул сторожку и обнаружил с другой стороны небольшую полянку и узкую деревянную скамью. На скамье сидел Иван Петрович, которого Шварц вроде как только что видел спящим в постели. Он сидел, уронив на грудь свою красивую белую голову, на звук шагов не обернулся. Боря достал из кармана ключ, подвесил его на палец и начал по широкой дуге обходить скамейку, ожидая, когда его заметят. Но сторож не реагировал, даже когда Борис остановился в паре метров от него. Приглядевшись, Шварц понял, что тот крепко спит. Глаза были закрыты, руки ладонями вверх расслабленно лежали на коленях. Сторож, похоже, видел в этот миг плохой сон – лицо его страдальчески морщилось, глаза быстро-быстро двигались под веками.

И вдруг рот его открылся, и полетели слова, непонятные, но как будто умоляющие. Боря уже вовсю пятился к углу сторожки – никому не нравится, когда за ним кто-то наблюдает, пока он спит, – но замер, пораженный, потому что, хотя слова и были неразборчивы, резкую лающую речь он узнал. А потом разобрал целую фразу, вырвавшуюся словно из самого сердца сторожа – столько в ней было тоски: