Книга Княжна Разумовская. Спасти Императора, страница 112 – Виктория Богачева

— Вы его схватите? — спросила я, имея в виду Перовского.

Даже в полумраке я заметила, как исказилось лицо Георгия. Он скрипнул зубами и прикрыл глаза.

— Вам больше не нужно об этом волноваться, Варвара Алексеевна. Я не должен был вас отпускать. Не должен был поддаваться, — с невыразимой горечью прошептал он. — Простите меня. Это моя вина.

— Вы не могли мне помешать.

— Мог, — сказал он, — мог, но не стал. Я напрасно вам уступил. Должен был запретить. И лучше бы вы вновь меня возненавидели, чем нынче...

— Шрамом больше, шрамом меньше... — слишком легкомысленно отозвалась я, потому что мысли путались, и боль мешала рассуждать здраво.

Я почувствовала, как по его телу прошла волна горячей дрожи. На краткое мгновение его руки жестче сжались вокруг меня, но спустя один шумный выдох князь заставил себя расслабиться.

— Он мог вас убить. Вы не видели, а я видел. Лезвие прошло в сантиметрах от вашего горла.

— Я сама виновата... — пробормотала я уже заплетающимся языком. — Я его раззадорила...

— Раззадорили? — кажется, он нахмурился.

— Назвала двуличным лицемером, который ни в грош не ставит народ и продался англичанам...

Князь со свистом втянул носом воздух.

— Я запру вас, Варвара, — пообещал он дрогнувшим голосом. — Увезу в деревню и запру.

— Не запрете... меня нельзя запирать... — я говорила уже почти бессознательно.

В голове стоял густой туман, перед глазами давно все слилось в одно темно-серое пятно. В какой-то момент я лишилась чувств и пришла в себя уже, кажется, в докторском кабинете.

— Слава богу.

Было первым, что я услышала, когда открыла глаза. Над собой я увидела лишь темный потолок и потому скосила взгляд: в шаге от кушетки, на которой я лежала, Кондрат Тимофеевич негромко переговаривался о чем-то со своим ассистентом.

Лицо ощущалась невероятно чистым: кажется, с меня смыли всю кровь. Я подняла руку, чтобы проверить, но Георгий, который сидел рядом в кресле, мягко перехватил ее, сжав запястье. Он смотрел на меня с озабоченностью, которая пугала.

— Что такое?.. — пришлось откашляться прежде, чем я смогла заговорить нормально.

— Ваше сиятельство, порез слишком глубокий. Надобно наложить швы, — доктор шагнул в поле моего зрения.

— Швы?.. — шепотом повторила я.

Нахмурившись, я тут же вскрикнула от неожиданности и от боли.

— Вам нужно успокоиться, — мягко, но непреклонно велел доктор. — И нельзя напрягать верхнюю половину лица.

— Я буду рядом, — Георгий крепко сжал мое запястье.

— Это весьма сомнительно, Ваше сиятельство, — заговорил было Кондрат Тимофеевич.

— Я буду рядом, — с нажимом перебил он.

— Что ж, тогда ступайте переодеваться в халат, — доктор строго на него посмотрел.

— Не уходи… не уходите, — попросила я, почувствовав, как он мягко отнял руку от моей ладони.

— Я очень быстро вернусь, — тихо пообещал князь.

И сдержал свое слово.

Кондрат Тимофеевич усыпил меня эфиром, который я вдыхала из стеклянного сосуда через специальную трубку*, и саму операцию я не почувствовала.

И во второй раз пришла в себя уже в другом помещении, и лежала я не на кушетке, а на полноценной больничной кровати. Рядом на тумбочке стоял подсвечник, свечи в котором выгорели почти до основания. А в кресле напротив дремал князь Хованский.

Судя по темноте за окном, стояла глубокая ночь. Я провела без сознания почти целый день. Голова была невероятно тяжелой, словно при жесточайшем похмелье. Мысли путались, и в висках стреляла боль, когда я пыталась сосредоточиться.