Книга Дарители, страница 32 – Мария Барышева

Вита покосилась на нераспечатанный конверт, адресованный ей самой. Конверт был аккуратно положен на край стола, белел там издевательски и зазывающе. Легко проверить, очень легко — достаточно только открыть. Ее рука потянулась к письму, но как только пальцы коснулись бумаги, тотчас же отдернулась. Вита взяла одну из книг и бросила поверх конверта.

— Сиди в чехле, — пробормотала она и снова зарылась в свои бумаги, вновь и вновь перечитывая отрывки из работ известных исследователей метафоры. Скляревская, Шмелев, Телия, Гусев… Фамилии устроили в ее мозгу сумасшедшую пляску, и Вита схватилась за голову, изо всех сил сжимая виски ладонями. Кто подскажет? У кого спросить? Она взяла ручку и начала рисовать некую схему, понятную лишь ей одной.

Несмотря на многочисленные сомнения, Вита все же какой-то частью сознания, а может, и подсознания чувствовала, что продвигается в правильном направлении. Эта часть шла по запутанному следу, пропитанному особым манящим и в то же время пугающим запахом, каким пахнет истина. Так же, как и Наташа, Вита чувствовала, что приближается к некому озарению, так же, как и Наташа, она и хотела его и страшилась. Но помимо близости этого озарения она чувствовала и еще кое-что, что пугало ее не меньше, и чем чаще она думала об этом, тем сильнее становилось ощущение, что и в них с Наташей, и вокруг них сгущается тьма.

Что-то должно было произойти. И скоро.

Что-то нехорошее.

Из открытой балконной двери потянуло холодом, и Вита зябко поежилась. Не отрывая взгляда от бумаг, она протянула руку к стакану, но тут краем глаза уловила резкое движение прямо перед собой, ее рука дернулась, толкнув стакан, и тот кувыркнулся со стола и, стукнувшись о пол, раскололся пополам.

— Не страшно, — негромко сказала Наташа, стоявшая напротив стола. Ее глаза улыбались, но выражение их было странным, точно они смотрели внутрь себя. — На кухне есть еще.

Это были последние слова, прозвучавшие в квартире в этот день. До глубокой ночи ни она, ни Вита больше не проронили ни звука.

В тот день, а затем и в следующие три мне думалось, что я вижу сон. Потому что все вдруг стало слишком хорошо. До безобразия хорошо, если можно так выразиться. Потому что дни стали обычными, и случилось это настолько резко…

Кроме того, в последнее время сны до такой степени переплелись с реальностью, что становится чертовски сложно отделять одно от другого. Причем на поверку все хорошее и логичное оказывается сном, а кошмар и хаос реальностью. Плохие сны снятся регулярно, но я соврала Наташе, сказав, что это одна из причин, по которой я напиваюсь. На самом деле виной тут как раз хорошие сны. После них просыпаться особенно тяжело. Иногда хочется не проснуться вообще — остаться где-то там, с ребятами, живыми. Но сейчас, пока идут эти дни, я совсем не против реальности.

В то утро Наташа проснулась совсем иной. Возможно, наша вчерашняя ссора подействовала на нее сильнее, чем я думала, — она и на меня подействовала достаточно сильно — жутковато вспомнить, как накануне мы чуть не вцепились друг другу в глотки. Возможно, здесь было что-то еще. Но, так или иначе, вместо того, чтобы, как обычно, сидеть где-то в углу или стоять на балконе и о чем-то размышлять, разглядывать себя в зеркало, изучать свою картину, которую мне так и хочется порвать в клочья, унимать дрожащую правую руку и беспокойные пальцы, бормотать что-то или старательно нарываться на очередную ссору, — вместо всех этих занятий, которыми Наташа заполняла свои дни, она, встав с постели, долго плескалась в ванной, потом приготовила завтрак, а когда я попыталась вымыть посуду, шутливыми угрозами выгнала меня из кухни. После этого она занялась уборкой, в которой мне тоже не дала поучаствовать.