Книга Дарители, страница 230 – Мария Барышева

— Бля-а-а!.. — ошеломленно протянул Кабан, и фонарик прыгнул в его руке.

— Сладкая, — шепнул Ян ей на ухо. — Молоко и мед… Вся ли ты такая сладкая?.. Кабан, погляди-ка, не завалялось ли где-нибудь поблизости небитой бутылочки?

— Чо — сразу так?.. Сначала-то, может, сами?.. — не договорив, Кабан отвернулся, и луч фонарика запрыгал по комнате. Ян усмехнулся.

— Сначала-то, конечно, сами, — пробормотал он, дыша быстро, с присвистом, и завел пальцы за вырез ее кофточки и дернул. Жалобно затрещала рвущаяся ткань, зацокали о камни брызнувшие во все стороны пуговицы. Ладонь исчезла с губ Виты, но, вместо того, чтобы снова завизжать, она начала хриплым, клокочущим голосом выкрикивать все самые грязные слова, какие только всплывали в памяти, вкладывая в них всю боль и весь ужас — в бешенстве было легче, чем в животном страхе. «Когда все начнется, я отключусь, — вскользь, отрешенно подумала она. — Буду думать о чем-то хорошем… буду думать, как будто это не со мной…» Чужая ладонь скользнула под кружево лифчика, но тут же исчезла, и в следующее мгновение Ян вскочил, вздернув за собой Виту, и вместе с ней метнулся к стене, вжался в нее, кося в темный провал ближайшего окна. Кабан резко развернулся, высветив ярким лучом его напрягшееся лицо.

— Что такое, Ян Ста…

— Тихо! — прошипел Ян. — Погаси!

Фонарь потух, и все трое очутились в полнейшем мраке. Снаружи не долетало никаких звуков, кроме рева ветра и отдаленного, едва слышного все того же монотонного погавкивания. Не видимый в темноте, Кабан озадаченно прошептал.

— Да вроде тихо.

— То-то и оно.

Только сейчас и Кабан сообразил, что больше не слышит разговора и шагов оставшихся на улице коллег, которые до сей поры нетерпеливо топтались возле окон — по меньшей мере, по двое с каждой стороны здания — приказа соблюдать абсолютную тишину им никто не отдавал. Впрочем, это еще ни о чем не говорило. Тут же, словно в ответ, недалеко от окна раздался легкий хриплый звук, словно кто-то решил прочистить горло.

— Да все нормально.

— Сходи, проверь, — приказал Ян, снова прижимая ладонь к губам Виты. Она снова было дернулась, но застыла, почувствовав на шее лезвие, слегка врезавшееся в кожу, выпустив тонкую струйку крови. Это уже был не ее игрушечный ножичек, а прочная настоящая боевая сталь. — А ты не дергайся, или я тебя выпотрошу!

Голос не был угрожающим, в нем было просто обыденное обещание — одно из тех, которые выполняются легко и быстро. Вита на секунду закрыла глаза, чтобы успокоиться. Ян одной рукой держал ее за подбородок, другая, вжимавшая лезвие в шею, заодно обхватывала и правую руку Виты, накрепко прижимая к ее собственному телу. Относительно свободной была только ее левая рука, но даже хоть как-то ослабить с ее помощью мертвую хватку Яна было невозможно, нельзя было даже впиться ногтями в его руку, потому что все ногти уже были сломаны. Ладонь Виты скользнула по бедру и застыла, нерешительно прижавшись к ткани над перстнем, ощущая приятную ребристость золотой пирамидки — нелепая, безумная надежда.

Тем временем Кабан на ощупь пробрался в соседнюю комнату и, несколько раз споткнувшись и чуть не упав, решился все же включить фонарик, поставив яркость на минимум. С величайшей осторожностью огибая каждый угол, он добрался до дверного проема и осторожно, прижимаясь к стене, глянул наружу. Ветер гонял среди груд мусора бумажки и пучки сухой травы; зацепившийся за прут арматуры полиэтиленовый пакет отчаянно трепетал и хлопал, то наполняясь воздухом, то бессильно опадая. Никого не было видно. Кабан чуть переместился, потом негромко свистнул, но свист пропал впустую, потерявшись в реве ветра. Тогда Кабан осторожно вышел из недостроя, пошарил вокруг лучиком фонаря, потом снова свистнул и выругался злым шепотом. Верно, у кого-то с собой оказались бутылка или косяк, вот и заскочили на минутку за угол. Кабан покачал головой, еще раз огляделся, потом, освещая себе дорогу, дошел до угла здания и с кривой усмешкой заглянул за него, намереваясь от души выматерить собравшуюся там компанию… и усмешка примерзла к его губам, превратившись в гримасу растерянного ужаса. Лучик света запрыгал в дрожащей руке, суматошно освещая сваленные вповалку, как мусор, четыре тела, мертвые глаза, кровь на искаженных лицах. Один, лежавший на спине, был еще жив, моргал, и его правая рука прыгала по сухой земле, судорожно сжимаясь, словно пытаясь в последнем отчаянном усилии что-то схватить. Когда свет упал на его лицо, блестящие влажной кровью губы, казавшиеся черными, беззвучно зашевелились: