Книга Дарители, страница 203 – Мария Барышева

Я так и не поняла, когда именно это произошло и почему. Мы встретились буквально через несколько часов после моей «гибели», и первые два дня Наташа вела себя вполне знакомо, переживала из-за Светы, по-прежнему вменяя ее смерть себе в вину, переживала из-за всех остальных, постоянно извинялась передо мной, постоянно говорила о тебе… Если б ты знал, что и как она о тебе говорила, ты, Слава, простил бы ее лет на сто вперед (хотя ты в любом случае, наверное, так и сделаешь). А потом она вдруг заявила, что хочет вернуться домой, сюда, даже не заезжая в Симферополь, к маме, к Косте. Я попыталась отговорить ее — Наташе даже в Симферополь возвращаться было опасно, а уж ехать в родной город — совершеннейшее безумие. Она в ответ странно улыбнулась мне, и смотреть на эту улыбку было все равно, что открывать первую страницу очень страшной книги.

— Я поеду в любом случае, — сказала Наташа, и в ее голосе была все та же странная улыбка. — А тебя я не уговариваю, можешь не ехать. Более того, так будет лучше. Ты — замечательная девчонка, Вита. И ты будешь очень мешать мне своей замечательностью.

Она смотрела на меня равнодушно, с легким оттенком сожаления — так смотрят на износившуюся одежку — хорошая была одежка, жаль, но придется выбросить. И слово «мешать» уже само по себе меня разозлило, потому что я прекрасно поняла, что за этим словом скрывается, а уж после этого взгляда родовая кровь взыграла вовсю — никто не смеет обращаться с Кудрявцевыми, как с барахлом, даже если они таковым и являются. В результате, уже в который раз, вспыхнул скандал, завершившийся слезами, соплями, клятвенными заверениями и прочей чушью, которой уже давным-давно завершались все наши ссоры. В конце концов мы поехали вдвоем.

А здесь, в городе, все вдруг пошло стремительно, словно это нечто, сгущавшееся в подруге (да, именно в подруге, это осознано мной с недавних пор окончательно), окунулось в питательную среду, и с тех пор Наташу я вижу все реже и реже и все чаще — женщину, которую то хочется придушить, то по-детски спрятаться от нее с головой под одеяло, лишь бы не чувствовать этого когтистого, голодного взгляда.

Я не могу тебе, Слава, объяснить своего нынешнего отношения к Наташе, вернее, правильней будет сказать, к тому, частью чего она сейчас является. Еще сложнее объяснить, кто это, кого я вижу… Ее характер может меняться по несколько раз на дню, и каждая выплескивающаяся эмоция выпукла, максимальна, словно на нее навели особую лупу. Наташа может с восхищением истинного художника любоваться рассветом, а через пять минут кидается подсчитывать оставшиеся у нее деньги, прятать их куда-то, поглядывая в мою сторону с подозрением законченного скупца; она может болтать часами, а потом даже само приглашение к разговору вызывает у нее отвращение; она может долго, с нарциссической нежностью любоваться в зеркале своим лицом, но потом она принимается, как и раньше, бродить где-то внутри себя, и глаза ее становятся пустыми, словно это закрытые веки. Она может беспричинно нахамить, грязно выругаться, она бывает жестока, она теперь часто лжет, она бывает высокомерна, а бывает завистлива, и она часто беспричинно плачет. Несколько раз Наташа будила меня по ночам и просила посидеть с ней, потому что ей страшно, но она так и не смогла объяснить мне, чего именно она боится. Когда мы недавно ходили с ней на рынок, Наташа украла с прилавка апельсин и сделала это так ловко, что никто ничего не заметил.