Книга Рябиновая кровь, страница 129 – Марина Адлер

«Что я делаю? Разве может стать такое, что сердце выбрало одного и одновременно стремиться к другому?» — обожгла мысль, больнее кипятка.

Я ощутила предательство. Боль расставания с любимым. Ненависть к себе за слабость. Все смешалось.

— Я не могу, — прошептала, когда рука князя двинулась ниже и уже готовилась коснуться самых чувствительных мест, соблазняя.

Мужчина в тот же миг освободил меня из своих объятий. Отошел. Когда повернулась к нему, меня уже встретила серебряная маска.

— Покажи мне свое лицо, скажи имя, — мягко попросила я. Не настаивая, лишь надеясь.

Но тщетно. Колдун покачал головой:

— Ты никогда не сможешь принять меня настоящего, Ягда. Лучше быть для тебя загадкой, чем сыскать место в сердце только в виде жалости.

Все дни оставшегося лета проводила в покоях. То вышивала, то читала, то по приказу князя являлась в светлицу к нему. Там колдун искренне пытался увлечь меня разговорами, чтением сказок, приданий. Одаривал подарками, да закатывал богатые пиры, приглашая местную знать. Даже свадьба Василисы не спасала от тоски, что черной тенью накрыла все мое нутро. Сидела за праздничным столом, улыбаясь из уважения к молодоженам и гостям. Да только не было и толики радости в той улыбке. Все посерело для меня. Все обрело нещадную скуку.

Пыталась и сама себя чем развеселить. Понимала, что так порой люди и затухают навсегда. Даже молодые. Даже крепкие. Выходила вновь и вновь с податями к народу. А возвратившись вновь к себе в покои ощущала одно — как дыра в груди лишь шире становится от тоски по любимому, родине и родным, которые проживают свои дни в великой опасности.

Никому и ничем не могла я помочь. Даже себе не смогла бы. Сколько бы дней не проходило, а чувство к Яромиру лишь сильнее становилось с каждым мигом. С каждым вдохом и ударом окаянного сердца. За бессилие, да любовь к тому, кто ее не пожелал дождаться, сама себя стала ненавидеть. Сначала пришла слабость. Желание просто посидеть в одиночестве и подумать о своем, окунаясь в воспоминания, стала сильнее и желаннее настоящего.

А после пришла тяжелая болезнь. В огонь, да в полымя меня бросало день ото дня в лихой болезни, что набросилась осенью, прожигая в груди по ощущениям дыру. Сначала хворь пришла с кашлем без особых причин. Не прогуливалась босая по полу. Не ходила на улицу слабо одевшись. Да и княжеский дворец был хорошо согрет множеством печей. В моих покоях, по приказу мужа, так и вовсе огонь не гас в печи, пока осенние дожди да ветер охлаждали землю на улице. Но лихо подкралось исподтишка, распознав тоскующую душу. Не зря в народе говорили: «Болезнь не снаружи исток берет, а лишь изнутри зачаток любой хвори имеет начало».

Казалось, что в груди поселилось нечто чужеродное. То, что опаляло солнечным светом грудь под ребрами. Ломило кости, стараясь выбраться наружу. Но и то был наверняка очередной бред, не более.

Все дни пока болезнь изводила в огне, он был рядом. Муж кутал меня, баюкал рассказами, да укачивал в своих руках, давая лекарства с горечью полыни. В минуты отчаянья, когда слуги лишь шепотом молвили молитвы, навещая ради надобности, колдун лишь крепче сжимал мою руку в своей. Недели превратились в месяцы мучений, лишь иногда радуя кратким послаблением хвори. А месяцы прокатились один за одним, клубясь колесницей времени и стаей осенних желтых листьев, белея под первым инеем матушки-зимы.