Книга Пляска в степи, страница 205 – Виктория Богачева

О нет, такого удовольствия она отцу не доставит, это Иштар решила твердо. Она лучше просидит, привязанная к столбу, пока не умрет, но не задаст ни единого вопроса! Понимание того, что своим непокорством она злит отца, давало ей куда больше сил, чем еда и вода. Иштар облизывала сухие губы и улыбалась, когда представляла бешенство Багатур-тархана.

Бессловесные плененные рабыни приходили к ней дважды в день, и по их появлениям она отсчитывала начало нового дня. Ей приносили завтрак и ужин и помогали справить нужду в отхожее ведро. Так Иштар понимала, что наступала ночь или начинался день. В шатёр, пошитый из плотных, толстых шкур, свет снаружи почти не проникал. Не доносились до нее и посторонние звуки. Рабыни смотрели на нее испуганными, огромными глазами и не говорили с ней. На ее вопросы они тоже не отвечали, и Иштар думала, что, может, им отрезали языки? Или они глухие? Или запуганы ее отцом? Последнее так точно. Или все вместе?..

Мрак вокруг Иштар разгонял воткнутый в землю факел, до которого она никак не могла достать, как бы сильно ни пыталась вытянуться на грязной шкуре. Иногда, примерно через четыре приема пищи, вместе с рабынями приходил солдат, который отвязывал ее от столба лишь за тем, чтобы вновь привязать — но уже иначе. Два дня Иштар сидела к столбу спиной, два дня — лицом.

Когда солдат пришел во второй раз, чтобы привязать ее с другой стороны столба, она поняла, что все еще нужна отцу. Иначе Багатур-тархан не стал бы беспокоиться о том, чтобы у дочери не отсохли руки из-за продолжительного сидения в одной позе. Она ему нужна, но он слишком зол, чтобы посадить ее хотя бы на длинную цепь. Возможно, попроси Иштар прощения, умоляй его о милости, то отец смягчился бы. Но она не будет ни умолять, ни просить.

Удивительно, но мысль о том, что отец сохранит ей жизнь, не принесла Иштар облегчения. С большей благодарностью она встретила бы свою смерть. Она понимала, что есть лишь одно, для чего она нужна отцу. Для Саркела. И если Багатур-тархан оставил ее в живых, значит, их сговор с русом все еще в силе. А она является его неотъемлемой частью. Значит, ей не удалось изменить свою судьбу, и ее побег был тщетен.

Размышляя об этом, Иштар всякий раз смеялась хриплым, лающим смехом человека, который давно не говорил ничего вслух. Глупо было надеяться, что она сможет сбежать. Не от отца.

Одна, посреди бескрайней степи, чужая для русов; лакомая добыча для путников, встречавшихся ей на дороге; ценная награда для приспешников Багатур-тархана. Она была обречена с самого начала. Обречена и глупа, потому что отказывалась это понимать.

Так в итоге и случилось. Когда ее поймали? Прошла ли хотя бы неделя призрачной свободы? Иштар уже плохо помнила, ведь дни давно слились для нее в одну нескончаемую череду сухих лепешек, которые приносили ей бессловесные рабыни. Наверное, она продержалась тогда подольше, чем неделя. Десять дней? Сколько прошло прежде, чем ее настиг посланный отцом отряд? Прежде, чем ее связали, словно жертвенного барана, и надели на голову темный мешок?

Стоило ли оно того, Иштар?

Тогда она об этом не подумала. Но теперь-то у Иштар появилось очень много времени на раздумья. Целые дни, что складывались в недели. Дни, наполненные тишиной, пустотой и оцепенением. И одиночеством. И страхом. И неизвестностью. Из уголков шатра, куда не простирался тусклый свет факела, с Иштар говорили темные тени. Они нашептывали ей кошмары, они заставляли ее цепенеть от страха, отчего ее дыхание становилось лихорадочно-прерывистым. Тени шептали ей ужасные вещи. Она напоминали ей о Барсбеке, а Иштар зареклась его вспоминать.