Онлайн книга «Сделка равных»
|
Какое-то время мы работали в молчании. Снаружи затихали звуки Саутуорка: стих грохот телег на мостовой, реже стали доноситься выкрики лодочников с Темзы, и даже портовые собаки, казалось, угомонились. Сумерки вползли в цех незаметно, сначала размыв очертания пустых чанов, а затем и вовсе съев углы. Коллинз зажёг несколько сальных огарков, но их робкое пламя тонуло в огромном пространстве пивоварни, и багровые отсветы из печных заслонок теперь казались единственным живым светом в этом месте. Вечер окончательно сгустился над Саутуорком непроглядной мглой. Внутри цеха стоял густой, сладковато-терпкий дух подсыхающих овощей, от которого кружилась голова. Усталость, до того гонимая азартом, теперь оседала в теле глухой, ноющей ломотой. Движения рабочих замедлились, стали скупыми и точными, как у заводных кукол. Ночь потянулась медленно. Я не просила мисс Эббот оставаться — она решила это сама, коротко бросив, что должна увидеть всё, если я хочу, чтобы она вела производство в моё отсутствие. И теперь каждые полчаса её худая, прямая фигура в тёмном платье то появлялась в багровом отсвете у заслонок, то растворялась в тени. Она обходила печи с термометром и блокнотом, записывая показания при свете огарка, и скрип её карандаша по бумаге стал таким же привычным звуком ночного цеха, как потрескивание углей и мерный храп Хэнкока, дремавшего на старых мешках в углу. Я сидела на лавке, привалившись спиной к стене, и боролась с усталостью, которая наваливалась тяжёлыми, душными волнами. Это была уже вторая ночь без сна, и тело мстило за такое обращение: в висках пульсировала тупая боль, глаза саднили от дыма, а мысли текли странно, рывками, то ясные, как горный ручей, то мутные и вязкие. В минуты просветления я думала о том, что нужно менять. Прежде всего, люди должны понимать, что делают и зачем. Сейчас они работали вслепую, выполняя мои приказы механически. Но стоит мне отвернуться, и кто-нибудь непременно пересушит партию или забудет перемешать лотки, просто потому, что не знает, к чему ведёт каждое действие. Я должна была обучить хотя бы троих-четверых: Коллинза, Хэнкока, ещё кого-нибудь из толковых, чтобы они могли вести процесс самостоятельно. Посменный график, думала я, глядя, как мисс Эббот в очередной раз склоняется над термометром. Две смены по двенадцать часов: дневная и ночная. В каждой старший, истопник и двое подсобных. Но прежде чем вводить график, нужно установить в каждую печь постоянный термометр, закрепить его так, чтобы шкала была видна снаружи, без необходимости распахивать заслонку и выпускать жар. А ещё столы. Я посмотрела на разделочные столы, белевшие в полумраке. Дерево впитывало кровь, сок, рассол. Сколько его ни скреби, сколько ни обливай уксусом, в порах древесины оставалась грязь, невидимая глазу, но опасная для продукта. Обить столешницы железными листами, лужёными, чтобы не ржавели, — это решило бы проблему. Гладкий металл не впитывает ничего, его можно обдать кипятком, протереть тряпкой, и поверхность снова чиста. В двадцать первом веке на это ушло бы два звонка поставщику. Здесь придётся искать жестянщика, объяснять ему размеры и ждать, пока он выколотит листы вручную. Мысли перескакивали с одного на другое, и я уже не была уверена, думаю ли я или вижу сны наяву. Где-то между тремя и четырьмя часами ночи я провалилась в забытье, и мне снились печи, бесконечные ряды печей, уходящие в туманную даль, и в каждой горели угли разного цвета, красные, синие, зелёные, а я бегала между ними с термометром в одной руке и половником в другой… |