Книга Цветы и тени, страница 20 – Марта Трапная

Я еле сдержал вздох. Лютню я не слышал уже пару лет. И не могу сказать, что сожалею об этом. Музыка, поэзия, тонкое пение струн — все это было не для меня. Сколько прилично выдержать прежде, чем уйти? Полчаса? Наверное, маловато. Но терпеть целый час лютневой музыки я точно не смогу! Ладно, пусть будет сорок пять минут. Сошлюсь на усталость с дороги и от новых впечатлений. Скажу что-нибудь про то, что чаша моей души наполнилась прекрасным до краев, и если продолжать, боюсь, что она не выдержит и лопнет. Или еще что-нибудь в этом роде.

Женщина подняла руку, будто хотела что-то бросить в нас, стоящих вокруг нее, и вдруг заговорила. Первые слова она произнесла в тишине, а потом зазвучала лютня.

Я смотрел на огни, на окно, рассматривал других гостей, и вдруг понял, что мне ужасно неуютно. Тогда я перевел взгляд на медноволосую — и увидел, что она смотрит на меня. В упор. И говорит что-то такое… со словом «принц». Я стоял слишком далеко, чтобы расслышать, говорила она тихо, ритмично. Но хотя бы не пела, и на том спасибо. Я осторожно сделал несколько шагов вперед и попытался расслышать ее слова. Взглядом встречаться я с ней не собирался. Никому не собираюсь давать обещания. Незачем.

Она говорила что-то совсем простое: мол, принц, вы меня не запомнили, вы даже не знаете, кто я такая, а я утром и вечером думаю о вас. Солнце садится, солнце восходит — я думаю о вас. Снег идет, лед замерзает на озере — я думаю о вас. Это были не очень хорошие стихи. Мне даже было неловко, когда я их слышал. Но когда я услышал про снег и озеро, по спине пробежала волна дрожи.

Я вдруг ясно увидел перед собой картину — заснеженное поле, окраина леса, чернеют стволы деревьев, сизые лохмотья мха на ветках, как бороды. И где-то на краю, между лесом и полем — черное зеркало озера. Оно такое прозрачное, что кажется водой. Но это лед. Потому что на его поверхности стоит женщина, закутавшаяся в черную шубу незнакомого мне блестящего меха. Идет редкий снег, одинокие сухие ломкие снежинки. Голова у женщины непокрыта, и снегом припорошены ее волосы цвета пепла. Она стоит и смотрит на меня. У нее потрескавшиеся губы и большие глаза. Она больше не похожа на придворную даму. Но она — та, что спасла мне жизнь. Я вздрагиваю и открываю глаза. Лютни молчат. Молчит и женщина. Слуги убирают свечи, заменяя их приличествующими случаю канделябрами. Все оживленно болтают. Женщина, которая читала стихи, пробирается ко мне. А подойдя, останавливается, улыбается, протягивает руку и говорит:

— Я Мириам, ваша светлость, — ее голос звучит так, будто я должен о ней знать, но я не знаю.

— Это ваши стихи, Мириам? — спросил я, чтобы не молчать, и тут же пожалел. Самый неудачный вопрос из всех, что могли прийти на ум. Если она скажет, что ее, придется хвалить.

— Мои, — сказала она. — Я всегда читаю только свои стихи. Я была придворным поэтом принца Эриха, вы могли бы знать.

— Если вы были придворным поэтом принца Эриха, вы могли бы знать, что я никогда не бывал при дворе принца Эриха, — весело ответил я. Я понял, что мне не нравится Мириам, и мне стало легче. — Я прибыл в замок спустя несколько дней после его похорон. В то время, вероятно, вы уже покинули Эстерельм?

— Я покинула Эстерельм раньше, еще до смерти принца Эриха.