Книга Проклятье между нами, страница 51 – Ульяна Муратова

— Как скажешь, — отозвался он, но по глазам было видно, что ни капли мне не поверил.

Он вообще наблюдал за мной безостановочно и теперь вёл себя так, будто изучил меня от и до. За две-то ночи!

Дервин приподнялся на локтях, одеяло немного сползло, и я невольно (совершенно невольно!) зацепилась взглядом за то, как напряглись его плечи и грудные мышцы. Появилось странное желание стянуть с него одеяло и разглядеть хорошенько — разумеется, из чисто профессиональной любознательности.

Обнажённого мужчину я видела лишь однажды, мельком, а комплекцией и возрастом тот был примерно как наш жрец — такой же сухонький, старенький и совершенно не интересный. По крайней мере, анатомическое строение мужского мышечного каркаса по нему изучать было бы крайне сложно.

Я глубоко вздохнула и усилием воли изгнала столь неэтичные по отношению к пациенту мысли из головы, а потом занялась ногой Дервина — один шов влажно блестел, и я накрыла его заклинанием, зато другие уже отлично зажили. Пожалуй, можно их даже снять. За день как раз подживёт, а завтра пациенту можно будет потихоньку вставать и расхаживаться.

Стоило мне коснуться одного из швов пинцетом, как Дервин вздрогнул, и под тонкой кожей плеч проступил чёткий рисунок напряжённых мускулов.

— Больно? — удивилась я.

— Чешется. Очень сильно.

— Это нормально. Отрастают новые нервные окончания и посылают странные сигналы. То болью прострелит, то зуд начнётся, то покалывание, то жжение. Это на самом деле хорошо. Значит, чувствительность постепенно возвращается. Вообще, нервы восстанавливаются гораздо дольше, чем мышцы, к примеру. Поэтому на протяжении как минимум месяца нога будет беспокоить. Главное — сам не чеши.

Я сняла некоторые швы, а потом принялась специальной кисточкой наносить на поджившие раны мазь. Дервин напрягся ещё сильнее и задышал чаще, а я честно старалась смотреть только на его прооперированную ногу, но обычно довольно слабое боковое зрение предательски прекрасно работало в этот раз, и в какой-то момент меня бросило в жар, ведь ему явно доставляло огромное удовольствие то, что я делала.

А ведь я всего лишь наносила лекарство…

Заканчивала и бинтовала в молчании, наэлектризованном странной нервозностью. И вроде бы я ничего плохого не сделала, но было неловко, немного душно и в то же время как-то любопытно.

— Теперь давай ладони, — запинаясь, велела я, убирая жидковатую мазь и доставая другую, более густую и пахучую.

Дервин протянул ладони, я сняла старые бинты и осмотрела ожоги. Под омертвевшей кожей уже образовалась новая, розовая, пока ещё невероятно нежная. Я принялась смазывать ладони и пальцы, а он при этом смотрел на меня так, будто впервые увидел луну.

— Неприятно? — на всякий случай спросила его.

— Напротив. Очень приятно, — хрипло проговорил он.

Очень осторожными, массирующими движениями втирала мазь в крупные мужские ладони, и чувствовала, будто веду себя неприлично, хотя с точки зрения логики мужские обожжённые ладони ничем не отличаются от женских или старческих, и лечение им положено такое же.

Однако воздух словно сгустился, разогрелся, и с трудом проникал в лёгкие. Приходилось прикладывать усилие, чтобы вдыхать, и ещё большее усилие — чтобы сосредоточиться на обязанностях целительницы, а не смотреть в серо-синие, завораживающие глаза Дервина. Его взгляд цеплял моё внимание, перетягивая его на себя и ловя в странный захват.