Книга Позор для истинной. Фальшивая свадьба, страница 75 – Кристина Юраш

Он вышел так же тихо, как вошел. Дверь щелкнула замком.

Ночь обняла дом мягким бархатным покрывалом, но под этим покрывалом пульсировала новая жизнь — тихие шаги прислуги в коридорах, приглушённые голоса, скрип половиц, которые ещё вчера молчали в ожидании конца.

Дом снова дышал. Он жил.

И я лежала в постели, прижав ладонь к запястью, где под тонкой кожей тлела метка — тёплая, навязчивая, как чужое дыхание на затылке.

Луна за окном светила бледным холодным глазом, осматривая комнату. Её свет скользил по полу, рисуя серебряную дорожку к моей кровати. Я ждала. Не знала чего — его прихода, расплаты, конца. Просто ждала, потому что ждать было единственное, что мне оставалось.

Тревожные мысли кружились в голове, как мотыльки вокруг свечи: а если он заберёт не только тело? А если, как только он заберёт мою душу, я умру? А если папа узнает? Я сжимала одеяло, чувствуя, как ткань впивается в ладони, и постепенно, незаметно для себя, провалилась в тяжёлый прерывистый сон, где тени шептали моё имя, а в груди билось что-то чужое, большое и жаркое.

Меня разбудил звук.

Не скрип двери. Не шорох шагов. А изменение воздуха — густого, наэлектризованного, пахнущего морозом, сталью и той древней дикой сутью, от которой у меня перехватило дыхание.

Я вздрогнула, инстинктивно прижимая одеяло к груди, и села, всматриваясь в темноту. Сердце колотилось так, что рёбра ныли. Метка вспыхнула — не болью, а жаром, липким, тягучим, разливающимся по венам обещанием.

Он стоял у окна.

Тень в тени. Высокая фигура в плаще, поглощающем свет, с маской на лице, в которой плясали отблески лунного сияния — живые, хищные, будто внутри горел адский огонь.

Я не видела его глаз.

Но чувствовала взгляд. Физически.

Как прикосновение к коже, как давление на грудь, как жар между лопаток.

Я сделала глубокий вдох. Выдохнула. И заставила себя подняться.

Ноги были ватными, но я сделала шаг.

Потом ещё один.

Гордость, та самая проклятая гордость Фермор, требовала: не показывай страха. Не дрожи.

Даже если внутри всё сжимается от ожидания.

Пальцы нащупали завязки ночной рубашки.

Шёлк был тонким, почти невесомым, и я потянула за ленты, чувствуя, как ткань начинает соскальзывать с плеч.

Слёзы подступили к горлу — не от страха, нет. От чего-то другого. От смеси унижения, ожидания и этого предательского липкого жара внизу живота, который отзывался на его близость.

И тут — прикосновение.

Его рука легла на мои запястья. Не грубо. Не резко. Просто — остановила. Тёплая, тяжёлая, с теми самыми когтями, которые вчера угрожали разорвать, а сейчас лишь сжали мои дрожащие пальцы.

Я замерла.

В полумраке, в отражении на маске, я увидела себя — бледную, с расширенными зрачками, с растрёпанными волосами, в полуспущенной рубашке. И его — тёмного, зловещего, с той самой прорезью вместо глаз, в которой, казалось, плескалась сама ночь.

— Не надо, — прозвучал хриплый голос.

Он не приказывал. Не требовал. Просто — сказал. И в этом простом слове было столько силы, что я перестала дышать.

Его пальцы разжались. На ладони, среди тёмной, почти чешуйчатой кожи, лежал крошечный цветок. Первый весенний. Хрупкий, с нежно-лиловыми лепестками, ещё влажный от росы, с тонким стебельком, который дрожал в его руке, будто боясь сломаться.