Книга Попаданка в тело опозоренной невесты, страница 111 – Юлий Люцифер

Она моргнула.

— Это тоже правило?

— Одно из лучших.

Второе письмо было матери Элинарии. Короткое. Аккуратное. Не о клятве, не о вычеркнутых женщинах, не о короне, не о сердце пламени. Только о том, что я еду по делу рода, что ей нельзя верить ни слухам, ни красивым объяснениям, и что слабость сейчас будет использоваться так же охотно, как раньше её покорность.

Третье — брату.

Вот его писать оказалось труднее.

Не потому, что мне было его особенно жаль. А потому, что такие мужчины опасны именно в момент, когда наконец понимают, что их сестру много лет держали не под защитой, а под расчётом. Из них в этот миг полезно лезет кровь, гордость и жажда умереть так, чтобы потом все признали их благородство. А мне не нужен был ещё один труп ради семейной драмы.

Я написала прямо:«Не делай из моей жизни повод для своей красивой гибели. Если хочешь быть полезен — живи, молчи, смотри и запоминай. Все, кто торопится умирать за честь, обычно умирают за чужую выгоду.»

Нора дочитала, моргнула и очень тихо сказала:

— Жёстко.

— Зато ясно.

Когда письма были запечатаны, она вдруг замялась.

— Миледи… а можно вопрос?

— Можно. Но один.

— Вы… правда уже не боитесь милорда?

Вот так.

Прямо.

Без шелка.

Я села в кресло, на секунду позволяя себе тяжесть спины и ног. После сердца пламени тело всё ещё жило как будто в два слоя: мой обычный — усталый, нервный, перегретый, и новый — внутренний, тихо светящийся, где знак и узел больше не были чем-то внешним. Я чувствовала его почти всё время. Как второе дыхание под кожей.

— Боюсь, — сказала я.

Нора удивлённо подняла голову.

— Только уже не так, как раньше.

— А как?

Я усмехнулась. Криво. Почти зло.

— Раньше я боялась, что он меня добьёт. Теперь — что не успею сказать ему всё до того, как нас обоих добьют другие.

Она покраснела так сильно, что даже в полумраке было видно.

— Я не это имела в виду, миледи…

— Я знаю.

И всё же именно это было правдой.

Когда я вышла, Каэлин уже ждал в коридоре.

На нём был тёмный дорожный камзол без гербовой роскоши, поверх — плотный плащ, застёгнутый высоко, чтобы скрыть повязку на плече. Волосы убраны назад, лицо усталое, слишком жёсткое и, как назло, ещё более красивое от этой усталости. В руке — перчатки. На столике рядом — свёрнутый плащ для меня, если понадобится второй слой в дороге.

Он посмотрел на меня так, как в последние часы начал смотреть всё чаще: прямо, внимательно, без попытки сделать вид, будто не замечает, как я изменилась. Или как изменилась его собственная реакция на меня.

— Письма? — спросил он.

— Да.

— Полезные?

— Надеюсь, что ядовитые ровно настолько, чтобы никому не захотелось творить благородную глупость без нашего участия.

Уголок его рта дёрнулся.

— Тогда хорошие.

Он протянул мне второй плащ. Я взяла. Наши пальцы задели друг друга, и от этого лёгкого касания внутри отозвался узел — уже привычным тёплым ответом. Не вспышкой. Не ударом. Просто подтверждением.

Он заметил.

Конечно, заметил.

— Всё ещё так? — спросил он тихо.

— Да.

— Болит?

— Нет. А у вас?

Он на секунду опустил взгляд на перевязанное плечо.

— Терпимо.

— Лжёте.

— Немного.

— Это уже прогресс.

Мы пошли вместе по северному коридору, и впервые за весь день у нас вдруг оказалось несколько минут без чужих голосов, приказов, трупов и открытых дверей. Только камень, шаги и слишком много невысказанного между нами.