Книга Брошенная снежная королева дракона, страница 197 – Юлий Люцифер

— Ну?

Я подошла ближе.

Очень медленно.

— Она не хочет, чтобы ты думал, будто испугал ее мечом, — сказала. — Ее испугало то, как ей стало больно от твоего лица.

И еще она не поедет во дворец.

Пока.

И это правильно.

Я увидела, как в нем проходит этот удар.

Тихо.

Глубоко.

Как человек принимает подарок, который режет сильнее ножа.

— Еще? — спросил он.

— Еще она жива.

И думает быстрее многих взрослых в твоем совете.

И, кажется, ненавидит, когда за нее решают.

Так что да — очень твоя дочь.

К сожалению.

На этот раз он усмехнулся.

Очень коротко.

Почти без воздуха.

Потом стал серьезен.

— Она звала тебя матерью?

Вот оно.

Самое простое.

Самое страшное.

— Нет, — сказала я.

Он кивнул.

Принял.

Без жалости.

Без попытки утешить.

И я была ему за это благодарна больше, чем за многие другие вещи.

— Но и не отвергла, — добавила я.

Он медленно выдохнул.

— Хорошо.

— Да.

Хорошо.

Некоторое время мы стояли молча.

А потом я сказала:

— Она попросила не уходить далеко.

Он посмотрел на дверь.

Потом на меня.

И что-то в его лице изменилось так мягко, что стало почти невыносимо.

— Тогда останемся.

Мы остались у этой двери до рассвета.

Не как любовники.

Не как король и королева.

Не как исправившаяся семья.

Как двое людей, которым впервые за много лет доверили не входить насильно.

И, возможно, именно это и было настоящим началом возвращения.

К утру снег не закончился.

Он просто стал тише.

Белый, плотный, почти бесшумный, он ложился на крышу внешнего поста так, будто хотел скрыть сам факт этой ночи: Белый двор, Марену с мечом, сорванный обряд, ложный северный отряд, мою дочь за тонкой деревянной дверью и нас двоих, просидевших у этой двери до рассвета, не решаясь назвать это ни надеждой, ни покоем.

Я не спала.

Он тоже.

Иногда между нами случалась тишина.

Не неловкая.

Не интимная.

Просто общая усталость, в которой уже не осталось сил даже на позднюю честность. Только один раз за ночь он спросил:

— Она правда сказала не уходить далеко?

И я ответила:

— Да.

После этого он больше ничего не спрашивал.

И, пожалуй, это было правильно.

Некоторые вещи, если повторять их слишком часто, начинают звучать как жадность, а не как счастье.

Когда за окном посерело, дверь тихо открылась.

Марена — нет, пока все еще без имени, потому что она сама так выбрала — стояла на пороге уже одетая, с собранными волосами, бледная, но прямая. Не выглядела человеком, который провел первую ночь правды в слезах и страхе. Выглядела как тот, кто за ночь успел решить: если мир уже рухнул, встречать утро надо стоя.

Очень.

Очень моя.

И очень его.

Она посмотрела сначала на меня.

Потом на него.

Потом сказала так, будто распоряжается собой уже много лет:

— Я хочу знать все.

Но не по кускам.

И не по-доброму.

Сначала — кто еще знает, что я здесь.

Потом — кто пытался везти меня как “возвращенную милость”.

Потом — что вы собираетесь делать с женщинами из Белого двора.

Он сразу поднялся.

Я — тоже.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда начнем с того, что ты не обязана сидеть в одной комнате с нашими врагами, пока мы красиво и холодно ломаем им лица.

Уголок ее рта едва заметно дрогнул.

Почти.

И снова исчез.

— Это хорошее начало, — сказала она.

Очень хорошо.

Потому что в этом уже было не только требование.